Под взглядом Оболонского кружок расступился. В центре на земле лежал обнаженный мужчина, свернувшийся калачиком – его поза кричала о беззащитности, о покорности, однако жалости он не вызывал. Голое тело все было облеплено клоками серо-бурой шерсти и отвратительной красноватой слизью, кровь, с трудом впитываемая высушенной землей, растекалась лужей, мухи надоедливой черной тучей кружили вокруг. Оболонский подошел ближе, опустился на корточки. На ничем не примечательном лице мертвого мужчины застыло удивление, но Константин про себя отметил лишь то, что щеки и подбородок выбриты, а под носом торчит белесая щетка усов с вислыми концами, ничем не отличаясь от любых других, принятых в здешних местах. Крепкие руки с большими мозолистыми ладонями намертво скрещены на груди, будто защищая некое сокровище. Оболонский потянул на себя мертвые руки…
– Убит. Часа четыре назад, – сухо констатировал маг, – Причем именно так, как и полагается убивать оборотней.
Нож, по рукоятку загнанный в грудь мертвеца, как две капли воды был похож на тот, что торчал в земле неподалеку.
– На самом деле, это не совсем обычно, – ворчал Стефка, уныло наблюдая, как Оболонский скрупулезно вымеряет расстояние от торчащего под кустом ножа, рисует на земле некие непонятные линии так, чтобы нож оказался ровно в центре. Видец попытался было «увидеть» хоть что-нибудь, что скрывалось за этим ножом, но потерпел поражение, – Куда лучше просто серебряная пуля. А это скорее местный обычай, не везде применяемый. Используются два одинаковых заговоренных ножа, причем одним ножом фиксируется звериная суть оборотня, чтобы не дать бестии измениться, а другим…
– Стефка, мы знаем, как это происходит, – насмешливо заметил Порозов, склоняясь над Оболонским, – Ты хочешь узнать, кто сунул этот нож сюда, маг?
Константин не ответил. Он прикидывал, какое пространство сможет удержать безо всяких усилий – силы понадобятся позже. В отличие от того, что он собирался сделать на ставе, его нынешние намерения были куда проще, зато зрелищнее. Здесь не нужно было строго ограничивать пространство, а потому в очищении земли от травы, хвои и павшей листвы не было никакой необходимости. Как раз наоборот. В заклятьи, которое он собирался использовать, следы на траве только приветствовались.
Итак, все готово. Проигнорировав любопытные взгляды своих спутников, жадно ожидающих демонстрации способностей тауматурга, Константин обратился только к Базилу:
– Смотри внимательно, возможно, ты сумеешь узнать кого-нибудь из местных, – лесник заинтригованно кивнул и сделал было шаг вперед, но маг резко остановил его у кромки фигуры, – Смотри, но не двигайся.
Смотрели все. Смотрели во все глаза. Смотрели неотрывно, ничего не видя и не замечая, в душе предвкушая поражение надменного человека, от холодного взгляда которого даже привычному Порозову порой хотелось поежиться. Может, потому, что вынужденные соратники казались ему существами низшего порядка, а может, за надменностью скрывается обычное бессилие?
Смотрели под четкие, но абсолютно непонятные слова, произносимые магом. Как по команде отпрянули, когда Оболонский резко сыпанул в центр фигуры голубоватым порошком. Первым заметил Стефка.
– Вижу, – восхищенно прошептал он, тыча пальцем в голубоватое марево, в порошок, не упавший, как ему и положено, на землю, но взвесью застывший в воздухе, удивительно похожем на подкрашенную синью воду высотой в полтора человеческого роста. Тогда заметили и остальные. На границе раскрашенного столба воздуха появилась туманная фигура, цветом чуть более интенсивным, чем фон. Фигура решительно двигалась задом наперед, пикантно присела, смешно вскочила и продолжила свой путь назад, скоро исчезнув из поля зрения.
Стефка хихикнул, а лесник обиженно протянул:
– Так то ж Вы, спадар колдун.
Оболонский ждал. Изображение получилось довольно четкое, различимое, но чем дальше по времени откручивается ход событий, тем более размытым оно будет становиться, поэтому пока успеху радоваться было рано.
