– Много ли ты про ведьм знаешь, лесник? – совсем другим тоном, холодным, угрожающим, спросил Алексей, – Много ли ты знаешь, как они себе жизнь продляют? Хочешь, чтобы у твоих соседей и дальше дети пропадали?
Базил охнул, изменился в лице.
– Веди, лесник. Самой короткой дорогой веди. И не вздумай водить меня за нос.
Базил удрученно крякнул, в сердцах хлопнул капелюшем по бедру и размашистым шагом пошел на восток. Порозов вскочил в седло, коротко наказывая Подкове позаботится о мертвеце, и скоренько поехал следом. За ним потянулись остальные.
– Это что за спектакль? – негромко спросил Оболонский, поравнявшись с Алексеем.
– Тебе раньше не доводилось из селян вытрясать дорогу к местному колдуну? – насмешливо спросил Порозов, – Пришлых магов, вроде тебя, нигде не жалуют, зато своих в обиду не дают – ни добрых, ни злых. Злых – себе дороже, как прознает колдун, что ты врагу его помог, места мокрого от тебя не оставит. А добрых уважают да любят. Таких оберегают вдвойне. Если Омельку здесь считают доброй, тебе о ней никто не расскажет, сколько ни проси. Кругами водить будут, день-деньской ни о чем тралялякать, а ведьму чужакам не выдадут. Скорее всего, Омелька и вправду старуха не вредная, оборотня убила по доброте душевной и к детям отношения не имеет. Но проверить не мешает. Что? Считаешь, тебе легче удалось бы разговорить Базила? – вдруг спросил Алексей, задетый легкой отстраненной иронией, застывшей на лице Оболонского.
– Зачем? – равнодушно ответил тот, и ирония обрела оттенок надменности, – Я и так знаю, где она.
– Знаешь? – недоверчиво переспросил Порозов. Несколько долгих секунд он смотрел на аристократический профиль едущего рядом человека и думал о том, что, пожалуй, поторопился записать его в союзники. Да, они уже не соперники. Но и не союзники, и скорее всего никогда ими не станут, – Знаешь, но не говоришь.
Оболонский медленно повернул голову, встретившись глазами с Алексеем, с трудом скрывающим нарождающийся гнев.
– Я вижу проявление магии так, как видит бестий Стефка, не глазами, нутром, – бесстрастно пояснил Константин, притягивая чужой взор к своим темным холодным глазам как магнитом, – Я чувствую любой всплеск волшбы на несколько верст кругом и могу различить ее характер. Иногда могу определить, от кого она исходит, но только когда маг пользуется своим Даром. Так вот, Порозов, Омелька – не тот человек, который нам нужен. Я не люблю ведьм и выгораживать их ни перед кем не стану, но это не она держит на цепи оборотней. И не она убила Германа. Поэтому да, не говорю, потому что визит в ее избушку бесполезен. Нам он не даст ничего нового. Но я хочу с ней поговорить, потому что теперь именно она будет следующей жертвой Хозяина.
Алексей с трудом отвел взгляд, отчаянно мотнул головой, будто стряхивая наваждение, и гнусно улыбнулся:
– Зачем же тогда ты водил нас за нос? Зачем нужны были эти фокусы с голубым воздухом?
– Ты ничего не понял, Порозов. Я не собирался потакать вашему любопытству, это все было ради Базила. Когда Омелька умрет, у этих людей не останется никакой другой защиты, кроме меня и вас. Они должны нам доверять. Они должны видеть в нас тех, кто способен их защитить – сильных и умелых. Пусть будут фокусы, главное, чтобы действенные. Люди должны знать, что Омелька оставляет нас вместо себя. На время, пока ее место не займет преемница. Постарайся и ты не выставлять себя врагом.
– Умрет? И ты так спокойно говоришь об этом? Может, ты уже и Хозяина нашел, но считаешь визит к нему бесполезным?
– Нет, Порозов, – холодно ответил Оболонский, – Хозяин мне не по зубам. Боюсь, я даже не знаю таких людей, которым он по зубам. И моли Бога, чтобы мы нашли способ его остановить до того, как он пустит в ход всю свою силу.
Мрачность тона, с которой были сказаны последние слова, поразила даже Алексея. Он нахмурился, обдумывая сказанное, однако Оболонский внезапно встрепенулся, привстал на стременах и неожиданно послал лошадь в галоп.
– Удачей будет то, если мы вообще застанем ее живой! – крикнул он, не оборачиваясь.
Островерхая крыша одинокого домика посреди моря камыша выделялась как куропатка среди цыплят. Через высокую шелестящую траву вела тонкая петляющая тропинка, то и дело ныряющая в хлипкое нагромождение почерневших веток, наваленных на ямку с болотной водой. Всадники спешили, хотя за исключением одного человека никто не понимал, к чему такая спешка. Из-под копыт взлетали комья грязи – даже в такую сушь земля здесь была пропитана водой, ветки невысоких деревьев или кустов хлестали по бокам лошадей, тучи оводов радостным гулом поприветствовали новую добычу, но скоро отстали, не способные тягаться в такой скорости.
