Я всегда обожала ходить в гараж. Это было дедулино логово. Он проводил там много времени, мастерил, красил, придумывал, что бы еще такого сделать. Он особенно гордился деревянным столиком для рукоделия, где Мима держала свои швейные принадлежности, бочкой, превращенной в бар, в которой загорался свет, когда открывали дверцу, и вращающейся этажеркой на кухне.
Все осталось на своих местах. Его удочки стоят у стены рядом с ледником. Здесь до сих пор пахнет краской. Инструменты висят на стене над верстаком. Как будто он только что вышел.
– Ты нашла? – спрашивает Эмма, входя вслед за мной.
– Нет еще, – отвечаю я, выдвигая ящик.
Мы ищем лампочку: в кухне перегорела. У дедули всегда был запас, как и авторучек, батареек, удлинителей. Он никогда не говорил о своем детстве, но Мима однажды рассказала нам, что его родители погибли во время войны и его воспитывали очень строгие дедушка с бабушкой. Я сделала вывод, что ему всего не хватало и эти запасы были своего рода компенсацией.
Выдвинув очередной ящик, я натыкаюсь на кусочек детства.
Маленький магнитофон и кассеты. Мое сердце сжимается.
Это был 1991 или 1992 год. Лето. В звездную ночь накануне Эмма заметила в небе странный силуэт. Я спросила, может ли это быть летающая тарелка. Мима засмеялась и сказала, что их не существует. Мы с Эммой не были в этом так уверены. Мы предпочитали думать, что инопланетяне добрые и прилетели специально подать нам знак. Всю ночь наше воображение кипело. Наутро, с еще тяжелыми после сна веками, мы вышли к дедуле, который ждал нас за столом в гостиной.
«Девочки, у меня кое-что есть для вас».
Он пододвинул к нам магнитофон и нажал на кнопку. Вдруг раздались странные резкие звуки, потом гнусавый, почти металлический голос. Кто-то заговорил на странном языке, которого мы никогда раньше не слышали. До сих пор помню, как у Эммы округлились глаза, у меня, наверное, тоже.
«Ты думаешь, это инопланетяне?» – спросила я.
Дедуля кивнул:
«Точно. Кассета лежала у дверей. К счастью, у меня есть друг, который работает в космическом агентстве. Он согласился расшифровать послание при условии, что мы никогда никому о нем не расскажем. Обещаете?»
«Обещаем, дедуля!» – хором ответили мы.
Он достал из кармана листок бумаги, расправил его и откашлялся, давая понять, что момент торжественный.
«Послание Эмме и Агате Делорм. Мы давно наблюдаем за вами из нашей далекой галактики и прилетели на Землю, чтобы сказать вам, что вы необыкновенные девочки. Вы гордость и счастье ваших близких. Браво!»
Я сохранила тайну и не сомневаюсь, что Эмма тоже. Мы никогда больше об этом не говорили – сначала из страха перед инопланетными санкциями, потом, с годами, из боязни разрушить магию этой сцены. Иные воспоминания детства – как старинные картины: портятся, если выставить их на свет. И мы храним их где-то глубоко в себе, подальше от посторонних глаз, в неприкосновенности.
Я беру магнитофончик в руки, и меня захлестывает волна эмоций. В полумраке дедулиного гаража я представляю себе, как он нес тарабарщину, зажимая нос и стуча по металлическим предметам в поисках звуковых эффектов, чтобы его внучки почувствовали себя единственными в мире.
– Нашла лампочку!
Я иду к Эмме, мы выходим из гаража и запираем дедулину пещеру.
13:01
– Можешь разгрузить посудомойку?
Ожидая, пока сварится картошка, я сижу в телефоне. Я уже накрыла на стол, нарезала помидоры и лук, но Эмма, похоже, твердо решила положить конец тесной дружбе между креслом и моим задом. Я встаю с расторопностью водоросли и иду к ней в кухню.
– Думаю, ветчину в салат класть не надо? – спрашивает она, взбивая соус для заправки.
– Можешь положить, но я есть не буду.
– Ничего, что она полежит вместе с твоей едой?
– Ты серьезно спрашиваешь или издеваешься?
Она не отвечает. Я укладываю в посудомойку стаканы, тарелки и вижу, что она наблюдает за мной краешком глаза, дохожу до приборов: вилок, ложек, ножей…
– Кстати, к твоему сведению, их надо ставить в корзину лезвием вниз.
Я замираю и поднимаю на нее взгляд.
– То есть?
– Ножи. Вчера вечером ты поставила их в корзину лезвием вверх, так можно порезаться, когда вынимаешь.
– Нужно всего лишь быть осторожнее. Лезвием вниз они плохо промываются.
– Ничего подобного. И потом, ставя приборы, надо соблюдать порядок. Ножи в одну ячейку, вилки в другую и так далее.
Она говорит, взбивая соус и не сводя глаз с миски.
– Эмма, у тебя свои порядки, у меня свои.
– Мои логичнее.
– Более жесткие, это точно.
Миска отставлена.
– Чего ты добиваешься? – спрашивает Эмма.
– Ты серьезно? Это я чего-то добиваюсь? Ты сама цепляешься ко мне, я только отвечаю.
Она делано смеется:
– Разумеется, во всем виновата зануда Эмма! Агата слишком крутая, чтобы нарываться на ссору!
– У тебя крышу сорвало или как? Эмма, прекрати, ты начинаешь меня доставать.
– И что? Что ты сделаешь? Хлопнешь дверью, обложишь меня, закатишь истерику? Как обычно? У тебя дар портить праздник, я и забыла.
