Уходили с Сейшел, когда начинался вечер. Светились розовые облака. Смотрела вверх, окрест себя, на океан, и глазу все было мало, и все хотелось вглядеться в то, что оставляли, получше, покрепче, попрочнее.
День сто второй. Ночное дежурство. В лабораторию заглянули Миша Барковский и Володя Егорихин, еще не улегшиеся спать после чьего-то дня рождения. Подождали, когда кончится моя вахта, пошли в лабораторию к гидрологам пить чай. Егорихин, медленный, сильный человек, с добрым лицом, на котором широко расставлены хорошие голубые глаза, вдруг развоспоминался.
Он окончил Высшее арктическое морское училище. А пришел туда деревенским мальчиком. Он родом из Вологды и до сих пор замечательно окает. Отец служил в банке, мать числилась конюхом, но все за нее делал Володя. Он и вообще был добытчиком в семье: за сезон приносил больше сотни белок, а каждая беличья шкурка стоила около трех рублей. Половину этой суммы выдавали деньгами, а половину продуктами по себестоимости. Ему было двенадцать лет, и от хорошего к нему отношения ему давали на всю сумму сахару, крупы, муки. Он шел в школу, а до школы делал крюк в лес и добывал одну-две белки. Его не пускали в школу, говорили: с ружьем нельзя. Нельзя — и не надо, он готов был уйти. Лес манил его больше всего. Иногда он уходил туда на всю ночь. К утру продрогнет, проснется, собаку на шею, чтобы грела, и опять спит. Однажды он убил зайца и больше уже никогда не охотился на них. «Когда ранишь зайца, у него из глаз падают большие слезы, и смотреть на это невозможно». В военкомате настаивали, чтобы он шел учиться на летчика, а он хотел на моряка. Может быть, он и еще куда-нибудь захотел бы, но ему надо было поступить так, чтобы из дома не брать на свое житье ни копейки, а морское училище всем обеспечивало. Попал в Ленинград. «Это я теперь такой болтун, а тогда молчал по целым дням. Раз в неделю скажу слово, и хватит». Старшина невзлюбил его и стал оставлять без увольнительных. Он не сказал старшине ни слова, но принялся копить гнев на него. Хорошо, что двумя курсами старше учился еще один вологжанин, который, во-первых, сам попривык, а во-вторых, понимал Володин характер. Увидел его, спросил, в чем дело. Услышав ответ, ничего не сказал. Но через день старшину будто подменили: стал ласков, перестал придираться, а то уж Володя совсем собрался «поговорить» с ним. Оказалось, друг предупредил старшину, каков может быть этот «разговор».
Володя по-прежнему жил тихо. Но однажды эта тишина все-таки прорвалась. В училище был парень, горьковчанин, занимавшийся борьбой и, по праву сильного, всех задиравший. Володя борьбой никогда не занимался да и вообще не знал своих возможностей. Но в деревне ходил на покос, рубил дрова. «Недавно мне попалась книжка Федора Абрамова «Две зимы и три лета», так я словно свою юность прочел». И когда однажды горьковчанин начал задираться, Володя вдруг схватил его в охапку («В первый раз услышал, как кости трещат!») и запихнул под койку, из-под которой тот долго не мог выбраться. Больше горьковчанин ни к кому не приставал.
Первый год вообще был труден в Ленинграде. Володе часто хотелось вернуться к себе, хотелось в лес. Он не мог понять городских людей и их отношений. Скажем, приходит он в гости к двоюродной сестре, она спрашивает: «Володя, хочешь лапши?» Он отвечает: «Не хочу». (Если бы можно было передать эту его интонацию — обиды, недоумения, вызова, молчаливой гордости!) По деревенским правилам, если человек пришел в гости, ставь еду и сажай его за стол: пусть ест и пусть пьет. А если спрашивают, значит, не хотят его угощать, значит, он в ответ должен отказаться. Так и ходил голодный.
Какая разница: тот, вологодский паренек, и этот, современный инженер-океанолог. А может, слово «разница» здесь ни при чем? Дерево-то растет из корней.
«Скучаешь по лесам?» — «Скучаю. А в лесу скучаю о море. Так уж, верно, устроен человек». Люди все так устроены, но не всем удается на каждом месте быть своим, уметь делать многое, и делать хорошо. Егорихин умеет. Я думаю о том, что в науке сохраняли и сохраняют свою ценность талантливые единицы, но и содружество, в котором один дополняет другого, в котором успех достигается коллективно, вещь необходимейшая. Истина не нова, но когда ее постигаешь не отвлеченно, а вот так, материально, через живого человека, относишься к ней, как к открытию. Без рук Егорихина, без его самоотверженности, спокойно взвешивающего, трезвого ума, настойчивости, терпения не было бы результатов, о которых Андрей Сергеевич уже сказал: «За этот рейс наши познания экваториальных течений в сумме своей удвоились. Мы будем иметь крупные научные доходы».
День сто шестой. Вот и апрель. Через шестнадцать дней мы вернемся на Родину. Время, если взглянуть назад, едва ли не промелькнуло, одно событие отстоит от другого, кажется, на дни, а между тем проходили недели и даже месяцы. А в то же время все, что было, заставляет думать о том, что прожит целый кусок жизни.
