В окружающей природе не было ярости; в ней была равнодушная сосредоточенность мотора, прибавившего обороты. «Ты сам этого хотел», — мелькнуло у него в голове.
5
Широкий и длинный, как река, пенный бурун кипел за кормой.
Двигатель работал на полную мощность, в рубке мелко вибрировал пол. На стекле то и дело косые потеки воды закрывали от Горчакова стриженый затылок сигнальщика Лысых. «Так и не натянул капюшон штормовки, сукин сын», — машинально подумал он.
Волна, еще была невелика, но ветер крепчал с каждой минутой. Корабль иногда подпрыгивал на мгновение, как самолет на взлетной дорожке, и снова со звоном плюхался на волну.
Слева Цукадзе флегматично развалился в своем кресле, следя за оборотами двигателя и изредка подавая короткие сигналы мотористам. Зато Доскаль был в непрерывном движении: от штурманского столика, где потел с циркулем в руках Лядов, к командирскому креслу, оттуда к боковому стеклу рубки, опять к столику — он чертил зигзаги такие же замысловатые, как и курс корабля.
Трудно было поверить, что еще час назад они, голые по пояс, изнывали от жары на гладкой, как тарелка, воде. Все вокруг было вздыблено, черные тучи неслись по небу, ветер швырял в лицо холодную водяную пыль, прохватывая даже через штормовки. Вот оно, ласковое «мандариновое» море. Будто кто-то погладил его против шерсти.
Они полчаса назад вышли к радиомаяку и теперь вели поиск в квадрате. Горчаков поставил двух сигнальщиков на мостике. Сам он вел наблюдение из рубки. Но вспененное море было пустынным.
Худое, смуглое лицо Горчакова казалось непроницаемым, но на душе у него было тревожно. Шторм нарастал. Хрупкий корабль — готов ли он к таким передрягам, сколько еще можно продолжать поиск? Ведь до бухты почти сто пятьдесят миль…
На беду прервалась связь с базой — не выдержала антенна. Сейчас радисты уже исправили поломку и снова рыскали в эфире, нашаривая станцию.
Горчаков на минуту закрыл глаза, прогоняя усталость. После напряжения в них вспыхивали радужные круги. Слабый запах одеколона защекотал ноздри, слева к самому уху наклонился Доскаль.
— Есть связь, Сергей Николаевич…
В радиорубку теперь приходилось пробираться внутренним коридором, через моторный отсек. Он цепко хватался за перила, нагибал голову, вдыхая запах нагретого масла и солидола, слыша, как стонут переборки от ударов волн. Ткаченко уступил ему свое место, протянул микрофон. Далекий голос забубнил:
— Двадцатый, двадцатый, почему молчали? Как слышите?
— Слышу вас хорошо. Исправляли антенну, — Горчаков держал микрофон у самого рта, боясь, что его не поймут. — Слышу вас хорошо.
— По дополнительным данным, на лодке ушел в море ученик девятого класса Александр Савчук. Как поиск?
«Вот оно что. Пацан, — пронеслось в голове у Горчакова. — Зачем же он в море, как же так?…»
— Как поиск? Прием, — повторил далекий нетерпеливый голос.
— Лодки не обнаружили. Ищу в квадрате уже тридцать минут, — сказал он, словно очнувшись.
— Волна большая?
— Баллов шесть. Трясет маленько.
— Ожидается усиление шторма до одиннадцати баллов. Разрешаю по усмотрению прекратить поиск, идти на базу. Как поняли? Прием.
«Значит, крышка этому мореходу. Вот оно как бывает. Был человек и нету…»
— Как поняли? Прием.
— Вас понял, — хрипло сказал Горчаков. — У него родители есть?
Радио помолчало, словно на той стороне удивились неуместности вопроса.
— Мать.
— Вас понял.
— Действуйте по обстоятельствам. Успеха.
И тишина, потрескивание, шорохи. Он не сразу снял наушники. Зеленый глазок индикатора, то расширяясь, то сжимаясь, словно подмигивал ему.
Горчаков мысленно увидел пляшущую на волнах лодку, мальчишеское лицо с растянутым в крике ртом, руки, вцепившиеся в скользкие борта, судорожно скорченное на дне тело…
Он выскочил на мостик. Ветер ударил в лицо колючей водяной пылью, завыло, зашумело в ушах. Лысых стоял справа на своем месте, не отнимая бинокля от глаз, словно прикипел к палубе. Капюшон штормовки бесновался за спиной.
— Ну как? — спросил Горчаков.
— Пусто, товарищ командир.
Горчаков сжал поручень так, что побелели костяшки пальцев. Вся боль собственного ожидания, тревоги за Люду нахлынула на него. Сопляк, мерзавец! Из-за него сейчас приходится болтаться в штормовом море. Сколько наделал дел, негодяй. Врезать бы тебе так, чтобы кувыркнулся три раза…
— Слушай, Слава, — он склонился к самому уху Лысых, — там в море на этой паршивой лодке пацан. Очень прошу тебя — гляди получше. Где-то тут он должен быть. Не найдем — пропадет… Очень прошу тебя…
«Если он еще есть, если жив еще», — пронеслось в голове.
Лысых обернулся, скуластое исхлестанное ветром лицо было красно и лоснилось, как после бани. Глубоко посаженные серые глаза встретились с глазами Горчакова, тревога мелькнула в них.
— Понятно, товарищ командир, — сказал тихо.
Горчаков вернулся в рубку, тяжело уселся в кресло. Рука дрожала, когда потянулся за папиросой. Закурил, откинулся на спинку. Сильный удар в правый борт, рубка накренилась, полетела на пол пачка «Беломора». Корабль выпрямился и сейчас же стал заваливаться влево. Цукадзе выругался сквозь зубы.