1929 год. Холодный, туманный Ленинград, ошеломивший его своими гигантскими площадями, Невой с зеленоватыми мартовскими льдинами, дымным, низко висящим небом. Прием в училище только через полгода. Что делать? Спасибо, райком комсомола устроил рабочим на… шоколадную фабрику. «Сладкая» жизнь продолжалась несколько месяцев. Общежитие дали не сразу, ночевал у знакомых. С месяц жил в просторной комнате у Ляпидевского (того самого!). По вечерам здесь собирались летчики, говорили об Арктике, о дальних перелетах, белозубый высокий красавец-хозяин рассказывал веселые истории из летной жизни, а из угла, стараясь быть незаметным, слушал черноглазый, смуглый паренек, взирая сквозь клубы дыма на это скопище богов…
В летное училище его осенью не приняли — подвели знания. Но он не отступил. Через год поступил в школу младших авиаспециалистов (ШМАС), разбирал и чистил моторы, помогал заправлять машины — все-таки авиация. Но главная цель была поступить в теоретическую школу летчиков — знаменитую ленинградскую «теорку». Летом 1930 года решил, наконец, попробовать.
Робко вошел на большой училищный двор, сердце сжалось, когда увидел серые корпуса. Группа поступающих толпилась около турника, на котором кто-то неумело кувыркался. Он подошел поближе. Турник был единственным знакомым предметом в этой неизвестности. Чтобы придать себе бодрости, подтянулся, сделал мах — и пошел: «скобка», «солнце», «переворот», сложный соскок через голову. Когда уже стоял на земле, подымая расческу и рассыпанную мелочь, подскочил курсант, сказал, что зовут к начальнику училища. Не чуя ног, подбежал к высокому хмурому человеку в летной кожанке, вытянулся. Дальше все было, как во сне: «Документы сдал?» — «Нет еще, товарищ…» — «Сдавай». — «Есть!». Козырнул, повернулся, отошел, печатая шаг, а сердце ликовало. «Неужели примут?» Экзамены сдавал все еще на этой восторженной волне. И сдал. Приняли. Сбылась мечта. Он — без пяти минут летчик!
Потом была уже прямая дорога, как говорится, полет по курсу, только держи штурвал и не выпади из кабины. «Теорка» открыла путь в Ейское училище морских летчиков. Здесь учился летать на маленьких вертких амфибиях М-2, потом на одномоторном морском разведчике МРБ-2, осваивая посадку и взлет с воды. Учился истово, не жалея себя. В училище был одним из первых. Летом 1934 года паренек из Ахалциха получил свидетельство морского военного летчика.
…У каждого пилота в душе живет немного детская мечта — когда-нибудь пролететь над родными местами. Особенно если это далеко от места службы.
Жила эта мечта и в душе Агегьяна. Хотя он понимал, что вряд ли это получится — с какой стати гидросамолету лететь над маленьким горным поселком? Но, как это иногда бывает, мечта неожиданно осуществилась. Правда, когда он сам уже стал забывать о ней, в тяжелом 1942 году. Силуэт нового морского разведчика нужно было показать нашим пограничным постам вдоль турецкой границы. И в один из дней летающая лодка Агегьяна с ревом пронеслась над крышами Ахалциха. Эффект был немалый! Жена летчика (она в то время с детьми жила у родителей Агегьяна) рассказала мне: «Я сразу догадалась, что это Шаэн. Он всегда так разворачивался, а потом уходил вверх. Люди вокруг спрашивают: «Что за самолет?» А я говорю: «Наш. Это мой Шаэн пролетел». Они не верили. А оказалось — точно».
…В 1934 году Агегьян получил назначение в Севастополь.
Поезд выскочил из туннеля и пошел вдоль Северной бухты. Стоя у окна, молодой летчик жадно смотрел на скалистые берега легендарного города.
Севастополь поразил его. После плоского невзрачного Ейска он казался сказочным.
Поразил сияющей голубизной скалистых бухт, великолепием прозрачных розовых закатов, торжественной строгостью памятников, южным веселым нравом.
Любовь к этому городу, пронзительная и нежная, осталась у него на всю жизнь.
Морские летчики здесь были в почете. Они как бы соединяли в себе две главные стихии города: море и небо. У них была своя база, своя республика — в бухте Матюшенко, возле Константиновского равелина, при выходе в открытое море. Солнечный скалистый берег, белые домики, ангары, бетонные спуски, по которым гидросамолеты после заправки скатывали в воду.
Ритуал взлета и посадки летающих лодок всегда наблюдали сотни горожан. На парадах их приветствовали восторженными криками. Морских летчиков было немного, на флоте их знали почти наперечет. Ходили в надвинутых блином фуражках с крабами, вразвалку, неторопливо: мол, знай наших. Одними из первых стали щеголять личными мотоциклами — начальство к ним благоволило.
Агегьян выделялся даже среди этого отборного народа.
Во-первых, он был отличным гимнастом. На флотских соревнованиях неизменно занимал призовые места и потому был популярен.
Во-вторых, он был командиром лучшего экипажа. Какое-то врожденное сочетание лихости и расчета, умение молниеносно ориентироваться и принимать решения отличали его. За годы службы в Севастополе он не только стал классным летчиком, но сумел воспитать и привить высокие качества и своим подчиненным.