Нет, не только это. В голубом небе Варны остался след его тяжелой машины. Правда, этот след нельзя увидеть, но все-таки он есть. И этот след не забыли и не забудут люди, которые живут на болгарской земле.
1
Отсюда хорошо был виден Севастополь.
Он словно бы виделся с моря, с палубы корабля. За гладкой беловато-голубой водой бухты террасами поднимались разнокалиберные белые дома, увитые виноградом. Неровный силуэт города венчал круглый купол Собора четырех адмиралов. Внизу у самой воды опытный взгляд мог разглядеть зеленоватые бетонные трибуны водного стадиона, а правее у белой линии прибоя, окаймлявшей Приморский бульвар, крошечный, словно вылепленный из пластилина, памятник Погибшим кораблям. Налево хорошо был виден Павловский мысок с двумя четырехугольными зубчатыми башенками метеостанции, где мелькали флажки сигнальщика. Голубовато-серые литые коробки боевых кораблей неподвижно стояли на светлой воде; иногда они медленно шли в открытое море, и было видно, как бур лит за кормою вода и слетают с бон внешнего рейда грузные чайки.
Я любил это место, которое сам отыскал на скалистом берегу Северной стороны под высоким, почти отвесным известковым обрывом. Здесь было всегда тихо и пустынно. Любители купания предпочитали песчаные пляжи Учкуевки или бетонные плиты Приморского бульвара, где можно было спуститься в зеленоватую воду по маленьким железным лестницам наподобие корабельных трапов.
Здесь же были только камни, седые от зноя и морской соли. В расщелинах иногда прятались тонкие кустики голубоватого тамариска. Камни круто обрывались в море: чтобы выкупаться, нужно было прыгать с них, а вылезая из воды, карабкаться, хватаясь за острые края. Посредине, среди камней, была ложбинка, где можно было полежать, как в шезлонге. Высокий известковый обрыв спасал от зноя, когда солнце подымалось слишком высоко.
Я считал это местечко своим. И действительно, я всегда был здесь в одиночестве. Можно было до одурения плавать и нырять, вытаскивая из-под камней юрких крабов, а потом, распластавшись на теплых камнях, глядеть на Севастополь.
Я никогда не уставал глядеть на него. В моем представлении это был самый прекрасный город на свете. Он не шел ни в какое сравнение даже с родным Симферополем, не говоря уже о пальмовой, открыточной Ялте или плоской, знойной Евпатории, где я побывал в прошлом году.
В тот год мне исполнилось шестнадцать лет, я окончил девятый класс. Сразу же после экзаменов, в середине июня я приехал в Севастополь. Погоды стояли отличные, море уже хорошо прогрелось, и я пропадал на Северной целые дни, возвращаясь домой затемно. Я жил у нашей дальней родственницы, медсестры. Она почти ежедневно дежурила в больнице, и я был по существу предоставлен самому себе.
Утром я выпивал стакан молока, съедал кусок хлеба с брынзой, хватал высохшие за ночь плавки и бежал на Графскую пристань (она тогда называлась пристанью 3-го Интернационала), чтобы успеть к первому катеру. Через полчаса я уже устраивался на своем заветном местечке.
Хорошо помню тот субботний день — удивительно солнечный и безветренный. Я выбрался из дому особенно рано и уже в семь часов утра был на Северной.
Но мое место было занято: там сидела девушка.
В синей матерчатой шапочке и черном купальнике она сидела в моей ложбинке между камнями, подтянув колени к подбородку, и читала. Белая сумочка и цветастый сарафан лежали рядом.
В этот миг я еще не мог подробно рассмотреть ее. Но все равно, случись, я в дальнейшем узнал бы ее из тысячи. Может быть, потому, что ярче и острее всего мне запомнилась она в этот первый миг, неотделимый от древнего бирюзового моря, от этих нагретых солнцем скал, на которых почти мгновенно высыхали брызги морской воды.
Я остановился как вкопанный. Из-под моей ноги медленно покатился камешек, и она подняла голову. Искоса взглянула на меня и опять углубилась в книгу.
Наверное, нужно было уйти. Но я не мог этого сделать. Со мной что-то случилось. Сердце билось тяжело, и губы стали сухими и горячими.
Я сел на камень, стараясь не смотреть на нее. Но почему-то замечал все: и золотившийся на солнце нежный пушок на крепких ногах, и трогательный изгиб шеи, и легкое движение крепкой округлой руки, поправлявшей волосы.
Она читала и, казалось, не обращала на меня ровно никакого внимания.
Я не знал, как заговорить с нею. Собственно, было много способов завязывать знакомство с девочками — в школьной курилке товарищи говорили об этом пренебрежительно и со знанием дела. Можно было, например, развязно представиться. Но я чувствовал, что не смогу произнести в ее присутствии пошлые слова. При одной мысли об этом у меня начинали пылать уши.
Я не знаю, сколько бы продлилось мое ожидание. Скорей всего я так и не решился бы заговорить, если бы не случилось одно обстоятельство.
Купаясь, она потеряла сережку.
Я догадался об этом: я видел, как она пробовала разглядеть что-то сквозь толщу воды и ощупывала рукой маленькое свое ушко, потом вылезла из моря и, не взглянув на меня, уселась на камне. И тогда я решился.