— Приехали. Выходи строиться на ужин!
И сразу самолет наполняется смехом, возгласами, словами команды. С ловкостью гимнастов десантники выпрыгивают на песок, растекаются вокруг, держа автоматы наизготовку.
Раздается, приближаясь, знакомый рев авиационных моторов: неподалеку садится самолет Князева.
Десантники, разбившись на группы, быстро уходят в сторону города, исчезают в сгущающихся сумерках.
Уже совсем стемнело. Ритмично журчит вода под днищем самолета. Он высится, как гигантская рыба, наполовину в воде, наполовину на суше.
А к нему уже подходят люди. В темноте их лица кажутся особенно смуглыми. Подходят молча, останавливаются, разглядывают самолет. Какая-то женщина протянула Агегьяну букет цветов. Он взял его, это были пахучие казанлыкские розы. Спросил:
— Фашистов нет?
— Нет, нет! — загудели вокруг.
Вперед выдвинулся старик-рыбак, видимо, лучше других говоривший по-русски. Он объяснил, что здесь неподалеку рыбачий поселок, что до города около пяти километров. Фашисты всю прошлую ночь уходили из Варны. Остались ли еще войска, он не знает. Но у них в поселке фашистов нет. Русских ждут. Пусть советский офицер скажет людям несколько слов.
Агегьян влез на перевернутую вверх днищем рыбачью лодку. Его окружили люди, и он начал говорить. Наверное, первым проводил на этой древней славянской земле митинг болгаро-советской дружбы.
…Потом он сидел тут же, на лодке, ел крепкую солоноватую брынзу, запивал прохладным местным вином и отвечал на бесчисленные вопросы.
Добровольцы из жителей поселка стояли на страже у его самолета.
Вдалеке зажгли костры, зазвучали протяжные болгарские песни.
Агегьян ощущал огромное, невероятное облегчение. Он сделал свое дело.
Далеко за полночь над Варной вспыхнули десятки разноцветных ракет, — десантники вместе с партизанами салютовали об освобождении города.
…Это было в ночь с 8 на 9 сентября 1944 года.
В 1966 году в зале Севастопольского Дома офицеров, в окна которого сквозит синева Южной бухты, происходила торжественная церемония. Женщина в строгом сером платье с муаровой лентой через плечо — вице-консул Болгарской республики Анна Димитрова вручала один из высших болгарских орденов «9 сентября 1944 года» Первой степени с мечами советскому летчику. Агегьян стоял перед ней — седой, коренастый, в черном штатском костюме, на лацканах которого позванивали многочисленные ордена и медали.
Варна сама пришла к нему в этот зал и смуглыми руками своими привинчивала орден к его пиджаку.
…Недавно он побывал в Варне почетным гостем — его пригласили пионеры. Когда в городе узнали, что приехал летчик, который столько сделал для его освобождения, программа болгарского вояжа у Агегьяна полетела кувырком. Пришлось отложить посещение музеев, и отдых на «Золотых песках», и многое другое. Он только и делал, что выступал. Рассказывал о варненском десанте, о своих товарищах, о героических делах советских летчиков и моряков. За десять дней выступил двадцать шесть раз. И перед школьниками, и перед студентами, и перед учителями, и перед моряками, и перед портовыми рабочими. Он охрип, похудел, но не жаловался.
Для молодежи он был живой историей, крупицей нетленного героизма тех лет. Они окружали его после выступления плотным кольцом, дышали в затылок, просили надписать открытку или книгу, разглядывали тускло светившуюся эмаль боевых орденов. А ему было радостно и грустно. Радостно, что он дожил до этих дней, грустно потому, что рядом с ним не было боевых друзей. Он был посланцем другого поколения.
Конечно, он съездил на Дивлянское озеро (по-рыбачьи просто «Диво»), постоял на прибрежной песчаной кромке, где когда-то сел его верный «пузатик». Казалось, здесь все было, как прежде. Так же, как двадцать восемь лет назад, тихонько плескались волны, облизывая берег. Но вокруг белели новые дома, шумели листвой молодые деревья.
На одной из встреч к нему протиснулась седая женщина.
— Вы меня не узнаете? — спросила она. Агегьян покачал головой.
— Я вам цветы принесла тогда на озере. А вы еще спросили, нет ли фашистов.
Бог ты мой! Агегьян взволнованно смотрел на нее. Неужели это та самая женщина? Да как узнать ее, если он видел ее всего-то несколько минут да и то в сумерках.
— Я вас тоже не узнала, — призналась женщина. — Когда мне сказали, что вы тот самый летчик, я не поверила. Тот был совсем другой.
Агегьян молча вытащил из кармана фотографию и протянул женщине. На ней был изображен молодой крепыш в кожаном шлеме и реглане. Закинув голову, он смотрел в небо весело и твердо.
— Да, — сказала она, — это вы.
Машин, на которых он когда-то летал, давно нет. Разве что на музейном снимке сохранился грузный неуклюжий ГСТ с поплавками на крыльях. Не осталось в живых членов его экипажа.
У врача остаются вылеченные им больные, у педагога — ученики, у инженера — машины.
Что же осталось у него? Серебристый болгарский орден с мечами, старая летная тетрадь, фотографии друзей…