На боевом расчете Майоров долго и придирчиво обходил строй, проверял снаряжение, заставлял расстегивать сумки с запасными магазинами и ракетами, спрашивал о здоровье. Подводил к макету побережья, отрывисто задавал вопросы по обстановке, и обычно добрые его глаза становились требовательными и колючими. Бойко все время казалось, что у него обнаружится какая-нибудь неполадка и его в последнюю минуту отстранят от пляжа. Но обошлось.
…Ехали долго. Иван пробовал дремать, но не удавалось. То и дело приходилось увертываться от мокрых сучьев и веток. Машину то заносило бортом, то задирало почти вертикально. Натужно выл мотор, вытягивая колеса из глинистой колеи. Зажав автомат между колен, сидел, полузакрыв глаза, ожидая, когда кончится эта проклятая тряска. Хорошо, что едет Исхаков, хорошо, что будет рядом. Вот сейчас приедут, и тот повернет к нему свое смуглое лицо, улыбнется, скажет: «Ваня, спать рядом будем, ладно?…»
Слева от Ивана сидел сержант Красиков, дремал, но жилистая рука цепко держала поводок собаки. Собака — рослая овчарка по кличке Пират — сидела смирно, поглядывая умными глазами на людей в защитных плащ-палатках. Иван не выдержал, погладил ее по теплой холке. Красиков приоткрыл колючие глаза:
— Не трогай собаку. Это тебе не домашняя дворняга.
«Велика важность», — хмуро подумал Бойко, но к овчарке больше не тянулся.
Наконец вездеход продрался по просеке, съехал вниз и выскочил на ровное место. Зашуршал под шинами песок. Водитель выключил газ. Увидели домик, вышку. Навстречу уже бежал старший сменного наряда. Громко лаяли собаки.
Первый раз увидел Бойко этот пляж, и он запомнился ему навсегда. Пляжем его назвал, наверное, какой-то шутник. У Ивана это слово вызывало в памяти золотистый песок, пестрые грибки-навесы и взлетающий над бронзовыми телами легкий волейбольный мяч — один раз посчастливилось ему побывать в пионерском лагере под Евпаторией.
Здесь было пустынно, как на Луне. Сопки, отступив назад, образовали неширокую прибрежную полосу длиной в несколько километров. Под сапогами зловеще хрустел черный, как зола, вулканический песок. Длинные, словно горные хребты, океанские волны, разделенные глубокими провалами, с ревом неслись на берег и, шипя, уползали назад, оставляя хлопья пены. Ветер тут гулял вовсю, свистел по-разбойничьи, швырял в лицо песок, завывал у подножия сопок в низких чащобинах бурелома.
Что-то белело под ногами, точно кость. Он наклонился и поднял продолговатый кусок дерева, обточенный, словно на токарном станке. Полустертые буквы и цифры виднелись на белесовато-серой, остро пахнущей солью древесине. «От корабля», — догадался он. Вспомнились услышанные где-то стихи:
Поежился невольно. Заслонясь, посмотрел вдаль. Ни дымка, ни следа, ни травинки — только океан накатывает волну за волной на черный песок. Натянул капюшон. Сутулясь, пошел мимо вездехода, куда весело усаживался сменившийся наряд. «Отгрохали пляжик», — мелькнуло в голове, когда шел к домику поста.
Домик здесь был оборудован на совесть: стены хорошо законопачены, внутри большой стол, нары, печь. Запас плывуна в углу.
Укатил вездеход, и они остались одни. Смеркалось. Затопили печь, кинули на нары вещи. Радист разложил на столе свое хозяйство. Засветился зеленый глазочек, заурчало, защелкало. Стало как-то уютнее.
Старший наряда сержант Долгунец распорядился, подражая рассудительной манере капитана:
— Исхаков и Бойко — патруль по пляжу. Исхаков — старший. Сысоев на вышку. Включить прожектор. Остальные отдыхать.
Бойко, натягивая плащ-палатку, тихонько спросил:
— Рашид, до какого места патрулировать?
— До мыска, Ваня.
— Сколько это?
— Километров шесть. Потом обратно.
— Веселое дело. А зимой как?
— А зимой на саночках, — вмешался Долгунец. — Один садится, другой везет. Потом меняются. Ясно?
— На лыжах, Ваня, — улыбнулся Исхаков. — Зимой здесь, — он покачал сокрушенно головой, — наверное, как на полюсе.
Надели автоматы, завязали тесемки капюшонов. Вышли, и сразу в лицо ударил голубоватый прожекторный сноп, высветил пенные водяные горы до самого горизонта. Лег вдоль берега, в неживом его свете пустынно открылся дикий простор пляжа.
— Ваня, ты меня на лыжах кататься научишь?
— Не кататься, а ходить.
— Ладно, ходить.
— Научу.
Медленно пошли по мокрому песку, вдавливая скользкие ветви водорослей.
Как все относительно! Там, на заставе, казалось, что труднее быть не может. А отсюда застава представлялась обжитым домом и служба на ней — знакомым и спокойным делом.
Там хоть сверху глядишь на разъяренный океан. А здесь он рядом. В часы прилива все ближе подступают волны к домику, шипят, облизывают песок в десятке метров от порога. Ночью проснешься, прислушаешься, как воет за дощатыми стенами ветер, и кажется, что вот сейчас поднимет этот домик на курьих ножках в воздух и швырнет в пенную холодную воду.