Последний шаховский отчет был воспринят с интересом, но, как сообщали из Москвы, кредиты доверия иссякают и кони в министерских кабинетах бьют копытами. Шахов это понимал и сам. Ртищев выжат как лимон, а сведений немного, ровно столько, чтобы раздразнить любопытство и внушить определенные мысли. Скажем, о приоритете! Пусть деньги чужие, а вот первопроходец точно наш! Наш герой, наши идеи, наши ученые, наша установка, и получается, что мы, как прежде, впереди планеты всей. Как во времена Гагарина… Где он только, этот наш второй Гагарин? Чем он занят и по какой причине не желает возвращаться? Резонные вопросы, как ни крути!
Нужна информация, думал Шахов, информация и, очевидно, акт персонального героизма. После чего он сам превратится в Гагарина, и тронуть его не посмеют. Ни столичные завистники, ни министр, ни сам президент…
Сходить на Ту Сторону лично? Отчего бы и нет? Виролайнен утверждает, что погружение – процесс отлаженный и безопасный, что Ртищеву просто не повезло – угодил в полуживого носителя… Повторную вероятность даже не оценить, столь она ничтожна. В сущности, никакого риска, тело сохранится в гибернаторе, и возвращение гарантировано. И задача много проще, чем у Одинцова, – не выжить в неведомой реальности, а побеседовать с выжившим. Ведь якорь в Зазеркалье уже брошен! Надежный якорь, который крепко держится за грунт! Земной посланец в райских кущах!
Взглянув на календарь, он прикинул, что с погружения Ртищева прошло немало дней и, вероятно, Одинцов уже добрался до земли обетованной. Пусть там не рай, но теплое море и небо в звездах точно имеются – уж это Ртищев видел собственными глазами! А генерал разглядит побольше, чем лейтенант!
Усмехнувшись, Шахов снял трубку внутреннего телефона и соединился с Виролайненом.
Одинцов очнулся, застонал, с усилием поднял голову. Перед ним в полумраке плавала кошмарная рожа – широкая, с чудовищно толстыми серыми губами, покрытая рыжим волосом. «Бур, вошь окопная! Добрался-таки!» – подумалось ему. Мысли текли лениво, словно нехотя, затылок трещал от боли.
Постепенно он начал приходить в себя. Мерзкая физиономия не исчезла, однако теперь он понимал, что это лицо человека, а не трога. Щеки покрывала кирпично-красная охра, которую он принял за шерсть, губы были обведены темным, на лбу – зеленые полосы. Одинцов попробовал шевельнуть руками, потом ногами и понял, что крепко связан.
Не только связан, сообразил он минуту спустя, но и примотан к столбу; ремни шли поперек груди, охватывали пояс, бедра и голени. Похоже, он впечатлил островитян – постарались на славу! Ремни были прочными, шириной в три пальца.
Медленно повернув голову, Одинцов поднял глаза вверх, затем огляделся. Его привязали к деревянной подпорке в большой хижине, сложенной из ошкуренных толстых бревен. Окон в помещении не было; поток света падал через наполовину притворенную дверь из массивных брусьев.
Кажется, пол тоже был набран из такого же тесанного вручную бруса, темного и отполированного босыми ногами. В углу валялось оружие – чель, длинный меч, кинжал и арбалет; сверху на этой груде тускло поблескивал бронзовый шлем. Все эти подробности его сейчас не занимали; гораздо важнее было то, что к соседней подпорке, в пяти метрах слева, была привязана Найла.
Ее скрутили не столь основательно – только завели руки за толстенное бревно, перехватив там ремнем. Но Одинцов понял сразу, что девушка совершенно беспомощна. Он быстро осмотрел Найлу и успокоился. По крайней мере, ее пока не тронули, даже не стащили кольчугу; одежда девушки была в полном порядке, только на щеке багровела царапина.
Между столбами, на равном расстоянии от Одинцова и Найлы, стоял рослый, обнаженный до пояса человек в головном уборе из синих и красных перьев, с длинным медным кинжалом на перевязи. Вождь, главарь пиратской банды, что захватила их! Спустя минуту Одинцов сообразил, что раскрашенное лицо этого дикаря маячило перед ним в момент пробуждения. Пожалуй, эта рожа и впрямь напоминает Бура, решил он, снова оглядывая просторный зал с бревенчатыми стенами. Кроме них троих, тут не было никого, хотя сквозь полуоткрытую дверь доносились далекие причитания и вопли.
Ноги, торс и плечи вождя островитян были неподвижны, он только поводил башкой налево и направо, поочередно обозревая каждого из пленников. Одинцову дикарь напомнил Буриданова осла меж двух охапок сена: видимо, решал, какому из упоительных занятий предаться вначале – то ли пытать мужчину, то ли насиловать женщину.
А в том, что Найлу изнасилуют, Одинцов был уверен. Недаром здесь больше никого нет… Скорее всего, этот размалеванный садист в перьях будет насиловать девушку на его глазах… если к тому моменту у него еще останутся глаза. Жаль, что он не побеспокоился о Найле пораньше… Непростительная ошибка! А ведь всего один взмах клинком, и он мог избавить ее от мучений…
