– Не совсем. Она здесь на сладкое, будет жертвой насилия, – пояснил Одинцов и добавил: – Тут простые нравы, товарищ генерал. Примерно как в Анголе или Сомали: мужиков к стенке, баб в койку, добро, что плохо лежит, в свой сундук.
– А мне доложили, что здесь рай. Теплое море и небо в звездах… пальмы тоже, наверное, есть… девочки имеются, сам вижу… – Шахов снова уставился на Найлу. Даже в беспамятстве она выглядела очень импозантно.
– Моря, неба и звезд сколько угодно, Сергей Борисыч, и пальмы тоже найдутся, – сказал Одинцов. – Но ты ведь сюда не на отдых явился, верно? Я так думаю, что с ревизией?
– С ревизией, – подтвердил генерал. – Ты, Георгий, развлекаешься с красотками, а у нас план горит и с финансами проблемы. Десять месяцев с запуска прошло, даже больше! А что мне в отчете писать? Что, я тебя спрашиваю?
Но этот вопрос был, видимо, риторическим. Не дожидаясь ответа, потирая то плечо, то поясницу, генерал принялся вышагивать от стены к стене, смешно выбрасывая ноги – тело ему досталось крупное, с длинными конечностями. Постепенно движения Шахова стали более уверенными, жесты – более плавными; адаптация протекала нормально. Через несколько минут он остановился перед Одинцовым и, склонив голову к плечу, начал его разглядывать.
– Кажется, я поторопился, – заявил он. – Еще немного, и мы встретились бы на Земле, в более привычной обстановке. Полагаю, ты ведь не стал бы ждать этой… хмм… операции?
– Конечно, нет. Я был уже на полпути домой, когда ты свалился мне под ноги, – с мстительным удовлетворением произнес Одинцов. – Ну, теперь ты здесь, Борисыч, и операция отменяется. Теперь я могу остаться. А из-за отчета не тревожься, будет что в нем написать. Это я обещаю.
– Вот как? Посмотрим, посмотрим… – протянул генерал. – А кто же, собственно, хотел тебя того… слегка укоротить?
– Ты, Сергей Борисыч. Вернее, тот тип, чье тело ты оккупировал.
Вздрогнув, Шахов уставился на свою руку. Теперь он не пересчитывал пальцы, а просто разглядывал их – толстые, грязные, с обломанными ногтями. Потом он наклонил голову, обозрел мощную волосатую грудь, мускулистый живот, ремень с длинным медным кинжалом, килт из грубо выделанной кожи и торчащие из-под него могучие колонны ног. Внезапно он поднял глаза на Одинцова и тихо сказал:
– Георгий, я хочу увидеть его рожу… ну, этого… в кого я попал…
Одинцов широко ухмыльнулся:
– К твоему счастью, зеркал тут не водится.
– Неужели? – Похоже, генерал был серьезно расстроен. – А ты вот как огурчик! Рост, выправка, физиономия благообразная… Хоть сейчас в кремлевский полк! А со мною что? Совсем плохо, Один?
Одинцов закатил глаза.
– Плохо!.. – передразнил он Шахова. – Если бы плохо… Чудовищно, просто чудовищно! Ну, предъявишь счет Виролайнену.
– А что с него взять? Он переслал меня в носителя, который поближе к тебе… Ладно! – Шахов махнул рукой. – В конце концов, я здесь не задержусь. Сейчас мы обсудим дисциплинарную проблему, и…
– Может, ты меня сперва развяжешь, Борисыч?
– Да, разумеется! Сейчас…
Он начал возиться за столбом, чертыхаясь и бормоча под нос: «Связали… и руки связали, и ноги… как придурки из ОМОНа… те тоже мастера вязать… Ну, навертели проклятых узлов!» Наконец Одинцов не выдержал и сказал:
– Слушай, Борисыч, у тебя там ножик на поясе. Возьми его и резани! Только поскорей!
Генерал принялся со скрипом перепиливать ремень. Освободившись, Одинцов подступил к нему вплотную, примерился и врезал прямым в челюсть. Потом развязал Найлу, уложил ее поудобнее и стал массировать запястья и лодыжки.
Когда он закончил с этим, Шахов как раз очнулся и сел.
– Что случилось, Один? – с недоумением спросил он, потирая подбородок. – Рухнул потолок?
– Нет. Это мой аванс. За Костю Ртищева и его муки.
Лицо генерала начало багроветь – Канто был очень возбудимым типом.
– Ты!.. Ты осмелился… старшего по званию…
Одинцов приложил его вторично. Затем стал копаться в груде оружия, изредка посматривая на Найлу. Что-то слишком долго она не приходит в себя… уснула, что ли, от переживаний? Ему приходилось встречаться с такой странной реакцией на опасность – человек просто не выдерживал и погружался в каталепсию. Проверив арбалет и убедившись, что тот исправен, он стащил с Найлы кольчугу, расшнуровал тунику и приложил ухо под маленькой грудью. Сердце девушки билось ровно, и Одинцов успокоился.
Его начальник глухо застонал, ворочаясь на полу. Из разбитой губы текла кровь, расплываясь багровыми пятнами на размалеванном лице. Жаль, подумал Одинцов, что нет здесь зеркала – для Шахова лучшим наказанием была бы не кулачная расправа, а взгляд на эту страшную рожу.
Он присел перед Шаховым и, когда глаза у того открылись, приподнял генерала, прислонив спиной к столбу.
– Что ты делаешь, Один! – простонала его жертва. – Ты тут совсем одичал или с катушек съехал? Ну, не повезло Ртищеву, бывает… Но в чем еще моя вина?
– Было ведь сказано: оставьте меня в покое. Я не собираюсь возвращаться, – произнес Одинцов. – Ртищев передал? – Он дождался кивка генерала. – Вижу, передал! А теперь, Борисыч, погляди на эту девушку. Хороша, верно?
