Инга сама себе невесело усмехнулась. Ехать куда-то совершенно не хотелось. Все же вариант «лечь и умереть» — самый соблазнительный. Но реально пока только лечь. Но это ее намерение отложил на время звонок в дверь. Инга поморщилась. Это Лера. Неугомонная, просила терку — свою сломала от усердия, а ужин срочно надо готовить. Наверное, принесла обратно.
За дверью не было ни Леры, ни терки. Инга приросла к полу. Его Морозейшество явился добить ее.
Она хотела захлопнуть у него перед носом дверь — Павел это сразу понял. И не дал ей такой возможности. С этой девушкой вообще надо держать ухо востро и не щелкать клювом. Поэтому Павел быстро шагнул за порог. И закрыл за собой дверь.
— Здравствуй, Инга.
— Спасибо за оказанную честь визита, Павел Валерьевич. Прошу простить, в горнице не прибрано, не ждали, не чаяли.
Опомниться ему, конечно же, не дали, времени на раздумья — тоже. Впрочем, у него было время подумать. Но не думалось. Совсем.
Паша на секунду зажмурился. Лучше уж по морде, чем это нелепое детское ерничанье.
— Послушай, Инга…
— С превеликим усердием внимаю!
Нет, совершенно невозможно вести диалог, когда она разговаривает с ним этим идиотским тоном. И Паша замолчал. Молчала и Инга. А потом заговорила. Совсем другим голосом, без ребяческого глумления.
— Скажите, Павел Валерьевич, вы хоть удовольствие получали? Не зря же это все было? Вам было приятно вот это все — унижать, издеваться, смеяться за спиной, обманывая? Приятно было? Зачем-то же это было вам нужно. Вряд ли выгода. Значит, удовольствие. Было вам приятно со мной, Павел Валерьевич?
Черт. Че-е-ерт… Верните то идиотское ерничанье.
— Послушай, Инга. Все было совсем не так, как ты думаешь. Я не имел дурных намерений. Я написал тебе… случайно.
— Это как? — картинно изумилась она. — Может быть, это ваша великолепная задница мне написала? Ну, знаете, как это бывает — положил телефон в задний карман джинсов, а он там шалить начал, если ты куда-то жопой прислонился. А ваша-то роскошная задница могла и в соцсетях сама зарегистрироваться, и девиц клеить. Не попа, а спам-бот!
— Инга! — поморщился Паша. Беседа принимала все более абсурдный оборот. — Да какой к черту спам-бот! Я… я пьян тогда был.
— Чудесно! — он тут же остро невзлюбил эту ее широкую и насквозь фальшивую улыбку. — Я всегда знала, что знакомиться со мной можно только по пьяни.
— Я не то имел в виду! — Паша понял, что начинает орать. Чудесно. Оказывается, он для этого пришел. Чтобы проораться.
— А что вы имели в виду? — Инга продолжила кривляться. — Ладно, черт с ним, с первым разом. Потом-то вы были трезвый. На совещании, например. Чудесно же провели время, а, Павел Валерьевич. Вам понравился Никлаус Вирт, проект «Оберон»?
Паша молчал. У него не было ответов. Он даже самому себе не мог ответить — зачем он сюда пришел.
— Что же вы молчите, Павел Валерьевич? — продолжила Инга вдруг другим, совершенно тихим и горьким как желчь тоном. — Было приятно, а? Или хоть смешно? Вот на совещания тогда, а? Смешно же было. Верховный канцлер Вирт, очуметь как смешно! — тут она задохнулось своими словами и зажала рот рукой. На бледных щеках начал разгораться румянец. Инга смотрела на него поверх ладони. А потом отняла от лица руки. — Уходите. Зачем вы пришли? Уходите. Проваливайте к черту!
И снова уткнулась в ладони. Все бездну сотворенного им безобразия Паша понял в эту минуту. Когда она стояла, закрыв лицо руками, и повторяла в них глухо: «Уходите. Пожалуйста, уходите, прошу вас».
Каток ты, Паша. Подлый и асфальтоукладочный. И девочку ты раскатал в плоскость. Попробуй, верни ее теперь обратно в трехмерный мир.
Он уже видел ее спину. А своей он ей не покажет. Паша сделал шаг вперед. И обнял Ингу.
Прижал ее голову к своему плечу, обхватил двумя руками. Так, как надо было делать тогда, у памятника покорителям космоса. Если б он так сделал тогда, возможно, не было бы сейчас столько боли в темных глазах и столько горькой желчи в голосе.
Инга замерла в его руках. Кажется, даже дышать перестала. А он осторожно погладил ее по голове. Обалдеть, какие у нее мягкие волосы. Наверное, у детей такие. Паша привык к своим, жестким. У Алены тоже от постоянного окрашивания были довольно жесткие. А у Инги — мягкие, как пух. И совсем тонкая спина под ладонью другой руки.
Слова вырвались сами собой. Их Паша не ждал от себя. Он их не планировал произносить.
— Прости меня.
Эти вырвавшиеся слова удивили его. А уж как они удивили Ингу. И слова, и его действия.
— Что… что вы делаете, Павел… Валерьевич?.. — почему-то шепотом спросила она ему в плечо.
Ах, если бы он сам знал. Инга подняла к нему лицо с огромными от изумления глазами. И через секунду получила ответ на свой вопрос.
Паша ее поцеловал.
От нее почему-то совсем не пахло табаком. У нее почему-то мягкие и сухие губы. У этой девчонки с язвительным языком и острыми как бритва мозгами почему-то мягкое все. И волосы, и губы, и щека.
