Сумерки сгущались. Антоний, ориентируясь на шум работающего двигателя, что есть духу припустился следом: лесная ухабистая дорога постоянно виляла, но шла в одном направлении без ответвлений; по обочинам густо разрослась крушина, усыпанная чёрно-фиолетовыми ягодками.
Спустя некоторое время тарахтенье мотора постепенно стихло.
После долгого и быстрого бега Антоний, тяжело дыша, уже еле волочил ноги. Остатки лунного света с трудом проникали сквозь плотный строй вечнозелёных пихт; лужи покрылись тонкой корочкой льда. Вскоре дорога привела к глухой таёжной деревушке из шести дворов. Пригибаясь, он прокрался со стороны задворок к крайней избе, в окнах которой горел свет, и услышал голоса.
— Не видишь, текёт, пачкун сиволапый! — костерили кого-то низким гранитным басом.
— Я их, что ли, укладывал, — хрипел мужской голос повыше.
— Оботри! — пророкотал уникальный профундо.
— Пошёл, пошёл, — запричитала какая-то бабёнка.
— Тихо всем! — ухнул громовой глас. — Самсон, отойди от него. Пусть покрутится.
Антоний, сторожась, подобрался к изгороди и, раздвинув кустистые ветви калины, увидел знакомую картину: в центре двора на четвереньках стояло безобразного вида существо, что-то среднее между голым человеком и обритой собакой. С каждой секундой уродливое создание всё больше походило на матёрого волка: рыло вытянулось, заострилось; руки, ноги превратились в когтистые лапы; тело обросло вздыбленной шерстью. Оно по-собачьи село на задние лапы, задрало морду и протяжно завыло.
«…оборотень, — Антоний затаил дыхание. — Всё правильно. В полнолуние ведуны превращаются в волка. Сейчас выведут. Как бы не зачуял…»
Антоний вернулся в лес и стал ждать.
Через полчаса свет в доме погас. С заднего двора вышли три дюжих валгая: у одного за спиной мешок; второй держал на поводке здоровущего пса; третий нёс ружьё.
«Неужели ещё млешак? — с удивлением подумал Антоний. — Или всё-таки… Кашин? На Север идут. Надо Семёну позвонить, — телефона на месте не оказалось. — Эх! Маша-растеряша, — обшарив карманы, понял, что выронил, когда бежал. — Точно. Посеял! Растяпа! Ладно. Что мы имеем? Пистолет. Две обоймы. Управлюсь. А может, и не приведут никого…»
Антоний посмотрел вверх: громадное ночное светило в окружении мерцающей россыпи звёзд-колючек торжественно застыло в чёрной вышине холодного небосвода.
«Через денька два на убыль пойдёт, — прикинул Антоний, глядя на бледный диск полной луны. — До утра будут бродить. Не околеть бы».
Он повалил несколько сухостоев, наломал хвороста, елового лапника для подстилки и смастерил лежак; затем воткнул в изголовье толстую рогатину, опёр на неё ветвистое древко молодой осины и сверху всё закидал мхом и валежником. Получилось что-то похожее на шалашик с треугольным входом.
«Покемарю часок, — решил Антоний, приноравливаясь к неудобной лежанке. — Ночку-другую как-нибудь перекантуюсь. Всё, спать, а то буду завтра, как варёная курица. Без сна нельзя. Без воды, еды ещё куда ни шло. Спать, спать. Э-эх, пожрать бы щас!»
Антоний повернулся на бок, закрыл глаза и немного погодя чутко задремал. Пару раз за ночь просыпался от чьих-то жутковатых уханий. Ближе к рассвету его разбудил громкий собачий лай. Разворотив шалаш, он вскочил на ноги и помчался на шум, к деревне.
«Раззява! — пушил сам себя спросонок Антоний. — Ну, если проспал! Ну, обормот!..»
На краю леса он остановился: издалека было видно, как в деревню возвращались три валгая с собакой; пёс прихрамывал. Лай доносился из соседних дворов.
«Стало быть, тоже… не солоно хлебавши, — как-то само собой пришло на ум Антонию. — Так, так… Что мы имеем? Направление! Север. Уже теплее. Ведуны на млешаков как по компасу ходят. Теперь дня два будет отлёживаться. Волчара! После таких превращений обычное дело. Надо поспешить».
Только к полудню Антоний добрался до города.
Дверь открыл радостный Бусин:
— Антон Николаевич! Здравствуйте! То есть, я хотел сказать… Михаил Сергеевич…
Не здороваясь и не вытирая ног Антоний прошёл в кухню:
— У вас здесь чего, тиф?
Бусин сконфузился и погладил себя по выбритой голове:
— Семён Григорьевич,… то есть Александр Иванович…
— Постричься велел, — угадал Антоний, заглядывая в эмалированную кастрюлю на остывшей газовой плите: в нос пахнуло кислятиной; грязноватая ёмкость была наполовину заполнена картофельными очистками и осклизлой мезгой, оставшейся от приготовления пищи.
— Ага.
— Это чего? — Антоний недовольно поморщился.
Бусин подошёл поближе и тоже заглянул внутрь:
— Остатки. Забыл…
— Дожили…
— …выбросить, — закончил предложение Бусин. — Я тут картошечки круглой сварил, а Настя щей сготовила.
— Где-е-е?!!
— Там, — Бусин показал рукой в сторону прихожей. — Накрыто уже. Вас дожидались…
— Веди, изверг! — Антоний сглотнул слюнки: перед глазами возник упоительный мираж большой тарелки горячих щей. Отпихнув Бусина, он стремительно вышел из кухни.
В гостиной на обеденном столе громоздилось пышное сооружение из ватного одеяла и двух пуховых подушек.
Антоний понял: его ждали.
— Скидывай эту рухлядь! — Антоний с задором хлопнул в ладоши. — Семён с Настькой где?
