— Э-эх, — огорчённо вздохнул Семён, прислушиваясь к недалекому тюканью. — Рядышком совсем.
— Всё, хватит душу рвать, — окончательно определился Антоний. — Десять к одному, что млешак в городе.
Через час Антоний и Семён добрались до небольшого городка, население которого согласно топографическим обозначениям на карте должно было быть не меньше десяти тысяч жителей. В действительности же перед ними предстала удручающая картина полного запустения безлюдного и разорённого города-призрака, одного из тех, коих за годы перемен по всей необъятной Сибири возникло превеликое множество.
Жёлто-зелёная пена берёзовых шапок затопила дряхлеющие окраины заброшенного города. Очертания дорог и тротуаров угадывались с трудом: молодой прозрачный лесок, взломав асфальтовое покрытие, смело ворвался на оставленные людьми улицы и уже начал забираться в полуразрушенные строения; кое-где поверх буйной древесной поросли возвышались фонарные столбы с обрывками проводов. На некоторых крышах уже топорщились целые рощицы искривлённых осин и берёзок. Окна в домах были одинаково пусты: без стёкол и рам. Там и сям чернели обугленные руины сгоревших зданий. Непривычно гулкая тишина ватным звоном отдавалась в ушах.
Антоний и Семён забрались на одну из панельных пятиэтажек.
— Смотри, дым, — Семён показал на двухэтажный дом, к которому через кусты дикой смородины вилась еле приметная тропинка.
Антоний достал бинокль:
— Никого не видно, но, судя по всему, живут. Надо пошарить. Снаряжение оставляем. С собой только оружие.
— А чего за дела такие? — Семён плавно передёрнул затвор автомата. — Эпидемия, что ли?
— Она самая, — убрав бинокль, Антоний выложил несколько ручных гранат. — Всеобщее умопомрачение по причине острой финансовой недостаточности, как у нас с тобой. Деньги — наркотик тяжёлый. Подсядешь — не слезешь. Новое поколение к нему с малолетства уже пристрастилось. Кино, телевидение. Целая идеология, — засунув руку в рюкзак, он никак не мог нашарить нужное. — Вот, у кого-то здесь в глуши и случилось… разжижение мозгов. Заводик хапанул, кредиты обналичил, станки на металлолом, обанкротился и рванул в столицу нашей Родины. Сейчас держит какой-нибудь узбекско-японский ресторан-суши, народ травит. А здешние кто загнулся, кто на чужбину подался… от бескормицы. Скоро вся Россия до размеров Московской области скукожится, а остальное само отвалится. По Уральскому хребту переломится, как льдина, и в Китай отплывёт…
— Какой-то у тебя в последнее время настрой нездоровый, — легкомысленно прервал бичующий монолог Семён.
— Душа болит, Сеня, — Антоний продолжал рыться в вещах. — Так-то, когда в своё уткнёшься, вроде жизнь как жизнь, ни плохая, ни хорошая, а присмотришься — сразу видишь, всё дерьмо всплыло наверх и слиплось там… Бултыхается у тебя над головой, и ни одного лучика сквозь это говённое месиво. Даже проблеска малого. Такая тоска берёт. Застрелиться…
— Чего ты делаешь? — не выдержал Семён, глядя на то, как Антоний вытряхивает содержимое вещмешка.
— Да гранаты куда-то…
— Ну вот же они, кулёма слепая, — Семён взял упаковку кураги, лежавшую поверх боеприпасов, и закинул в рюкзак.
— Как же я их не углядел-то?
— Да потому что о деле надо думать, а не о фигне всякой.
— Это фигня?! — горячо заспорил Антоний, показывая на разрушенный город.
— Не ори, — Семён понизил голос. — Рыбу распугаешь. У тебя чего, осеннее обострение злосчастной любви к Отечеству? То начхать на всё, то вперёд, за Родину, за Сталина. Каждый выживает, как может, и всегда за счёт кого-то.
— Всё, всё, — примирительно зашептал Антоний, — не ворчи. Подыщи чего-нибудь, вещички прикрыть.
Через пять минут, закидав снаряжение кусками трухлявого рубероида, охотники за млешниками спустились вниз и вышли на улицу.
Подобравшись к зданию, со второго этажа которого поднимался сизый дымок, они вошли в подъезд и обнаружили, что лестничные пролёты внутри дома обрушены: на уровне второго этажа зиял дверной проём; порог и стена под ним были густо обляпаны человеческими испражнениями.
— Может, сверху попробуем, — Семён брезгливо поморщился. — Снаружи пожарная лестница есть.
— Давай, — Антоний, осторожно ступая по бетонным обломкам лестницы, направился к выходу. — Я здесь покараулю.
Через пару минут в окне второго этажа показался Семён:
— Пусто.
Поднявшись наверх, Антоний прошёл в грязную комнатёнку, в центре которой нежарко топилась скособоченная буржуйка: рыжие язычки дрожащего пламени мелко метались в её утлом чреве, доедая обуглившиеся остатки берёзовых дровишек. От неказистой печурки к окну тянулась хлипкая конструкция из закопчённых водосточных труб: кое-где на стыках колен просачивались тонкие струйки едкого чада.
— Подождём, — Семён плюхнулся в изодранное кресло напротив печки. — Ноги уже не держат. Гудят…
— Ты бы не рассиживался где ни попадя, — дал ценный совет Антоний. — В этих бомжатниках любую заразу можно подхватить.
