— Тоже мне, государственная тайна. Все они там из одной плошки одной ложкой жрут. Чего ты застеснялся-то? Не в суде.
— Тьфу, тьфу, тьфу…
— Тебе за державу-то не обидно, генерал?! Оперативную информацию об этих бонзах уже складывать некуда. Наоткрывают фирм-однодневок на родственничков и сливают туда половину госбюджета… кредиты, субсидии… А после банкротятся… к едрене-фене. И так в год по два-три раза. Любой второгодник-двоечник из пятого класса, уж, наверное, что-нибудь поинтересней придумал. Дипломами докторов всяких там экономических наук за пучок пятачок обвешаются с ног до головы и такие умные рожи по телеку скорчат — смотреть тошно. А того, что степень свободы обратно пропорциональна количеству потребностей, усвоить не могут.
— Чего ты завёлся-то?..
— А ты чего? Наводишь мне здесь тень на плетень. Выкладывай свою военную тайну или раскошеливайся. Какая у них сейчас такса на включение в партийные списки по госдуме?
— На те или на эти выборы?.. — Грумов замялся. — Не утрясли пока. Ты же знаешь, чего мне надо. Постой… а тебе-то зачем?
— А, может, я тоже в лучах славы искупнуться хочу, — Медунов недовольно скривился. — Шучу. Заруби себе на носу, наша главная цель — млешак. Поймаем — будет тебе комитет в думе по вопросам внешней политики. Там этих закрытых бюджетных статей!.. Как в сору ройся. Всё твоё! Через год в первой десятке богатейших людей мира красоваться будешь. Так что давай, не жадничай…
— Ты не врубаешься, Борь. Политика — это, как сырой порох. Сначала, вроде, ничего, а потом… не заметишь как подсохнет — одна искорка и… бабах!..
— Политика-политика… Базар! Только побольше. Камарилья ряженная! Не хочешь говорить — не надо. Трёп один. Чего у тебя с этой дамочкой? Как её? Настя?
— Орлова Анастасия Игоревна. Работает вместе с Кашиным на одном заводе. Он инженер. Она в отделе снабжения. За ней установили круглосуточное наблюдение…
— Кто млешака увёз, выяснил? — перебил Медунов.
— Показания разноречивые. То ли два, то ли три джипа. Всего человек семь-восемь приезжало. Бумаги в порядке. Назвались от некоего религиозного фонда. Главврач на какие-то писульки ссылается. Якобы, по ним Кашина отправили в больничный центр святого великомученика Георгия Победоносца в Москве.
— Документы у тебя?
— Нет. Затерялись…
— Ну, всё через пень-колоду! Не страна, а бардак! Приехали, перекрестили, загрузили, укатили. Масонское отродье! Совсем краёв не знают. Доктор что говорит?
— С ним промашка вышла. Мычит что-то нечленораздельное. Сдаётся, Антония работа. Может, попозже очухается…
— Антоний?! — антрацитовые глаза Медунова налились ядом. — Вот, дьяволёнок. Ты не ошибся?
— Его утром во дворе больницы видели с этими… По приметам Сурогинские.
— Валгаи и Антоний? Проверял?
— Они. Мне их баба сегодня все кишки вымотала. Чуть не пристрелил, бегемотину. Такая орясина… как танк…
«Великанша! Та самая… Обошёл-таки мерзавец! — мстительно скрежетало в мозгу Медунова. — Хитёр! Недооценил я тебя, крысёныша. Неужели, напрямую с масонами?.. Нет. Исключено. Что-то здесь не сходится. Млешака масонам могут передать только валгаи, а тут… на тебе!.. собственной персоной. Хотя… откуда им знать, что Кашин — млешак? Аникий? Дед мороз — горбатый нос. Этот мог. И нашим, и вашим, и споём и спляшем. Если масоны через Аникия, в обход валгаев, на млешака вышли, то счёт пошёл на часы».
— Не думал я, что всё так закончится, — смуглое лицо Медунова потемнело ещё больше.
— Ты о чём, Борь?
— Антоний с валгаями снюхался.
— Как?!
— А как мы валгаев списками ветхозаветными дурачим?
— Выходит, Сурогины… с нами?
— Дебил…
— Ты!.. не больно-то лайся, ваша честь, — не стерпел очередной выволочки Грумов. — А то я тебе так заверну… уши отвалятся…
Медунов, не обращая внимания на отборную солдафонскую матерщину в генеральском исполнении, тихо, какбы, разговаривая сам с собой, продолжил:
— Сурогины либо разуверились… у них это сейчас как поветрие… либо Антоний улестил их чем… Плохо… Фигу с маслом мы с тобой, фельдмаршал, в первопрестольной получим, а не млешака. За ним сейчас бегать — только сапоги пачкать. Антония искать надо…
— И кончать! Пригрели змею на груди.
— У тебя пистолет при себе?
— Туточки, родимый.
— Отлично, — едва слышно проронил Медунов и холодно, без сердца, добавил: — Ещё что-нибудь ляпнешь в этом духе, пристрелю, как собаку.
Грумову была хорошо знакома эта подчёркнуто-сдержанная интонация, никак не вяжущаяся со смыслом сказанного. Когда же такое случалось — жди беды. Генерал благоразумно промолчал.
— Срочно переключи всех на Антония и Сурогиных, — в прежней тональности распорядился Медунов. — Они сейчас нужней. Через них и на млешака выйдем. Наверняка где-нибудь уже в Москве затаились. Ночью ищейку свою выпустят.
— Ясен перец, — необдуманно изрёк Грумов и, не поворачивая головы, боязливо покосился на командира.
Медунов угрожающе понизил голос:
