Не чаще одного раза в месяц военнопленный появлялся в нашем доме. Его сытно кормили, набивали сумку едой, и он по установившемуся обычаю проводил свои загадочные сеансы, помогавшие больному ребенку. Что это было - мощная энергетика, которой обладал советский невольник, рожденный в стране Восходящего Солнца, или приемы гипноза, трудно сказать. Но девочка медленно пошла на поправку. Масаи (так звали японца) стал желанным человеком в нашем доме. Мы с радостью ждали его, надеясь на чудо: а вдруг под воздействием восточного колдовства ребенок полностью выздоровеет. Прошел месяц, второй. Японец не появлялся. Ситуацию прояснил отец. Оказалось, военнопленных перебросили на дальний участок строящейся трассы.
На дворе стоял январь, трещали крещенские морозы. Бабушка и мать вечерами с тревогой говорили о нашем друге: не простыл бы. Они как в воду смотрели. В самый разгар холодов Масаи появился в нашем доме. Промерзший насквозь, с воспаленными глазами, в той же полуизношенной шинели, он тяжело опустился на стул. Мать поняла, что японец болен. Измерила ему температуру. Термометр зашкаливал за сорок градусов.
Больного раздели, положили на старый скрипучий диван, главную принадлежность мебельного гарнитура нашей квартиры. Баба Ариша заставила его выпить кружку горячего молока с медом. Соседскую девочку послали за поселковым фельдшером.
Диагноз оказался неутешительным - двустороннее воспаление легких. Все, что было в его силах, фельдшер сделал: ввел пенициллин, прописал необходимые лекарства. Прощаясь, сказал матери: «Боюсь, как бы больной не умер в вашем доме. Хлопот не оберетесь. Самое страшное, что он сильно отощал, его нужно усиленно кормить. Лучше всего поможет куриный бульон».
Утром, едва рассвело, мать зарубила большого рыжего петуха, которого все мы любили за пронзительный голос, будивший обитателей дома при первых проблесках зари. Петушиного мяса не хватило. Пришлось взяться и за кур-несушек. Отец позвонил коменданту и сообщил о болезни военнопленного.
Более полутора недель японец находился на грани жизни и смерти. Когда же немного окреп, его перевели в медсанчасть комендатуры.
Весной, это был 1947 год, началась депортация военнопленных на родину. Масаи пришел проститься. Мать, как и прежде, наполнила его сумку едой, самой лучшей, которая была в доме. Баба Ариша, постоянно всхлипывая, просила беречь себя.
Больше никто из нас японца не видел. Трудно сказать, как сложилась его жизнь на родине, опаленной, как и Россия, страшной войной, испытавшей атомный смерч Хиросимы и Нагасаки. Мы часто вспоминали кроткого, улыбчивого Масаи.
Эти воспоминания матери были приятны, ведь она его выходила, подняла на ноги.
Но об одной истории в нашей семье старались молчать. Она была связана со мной. В три дня, которые я находился на грани жизни и смерти, мать поседела. По свидетельству медперсонала районной больницы, я остался жив благодаря ее заботам. Она выходила меня. Сутками не покидала палату, первые дни кормила с ложечки куриным бульоном, на последние деньги покупала фрукты.
Трагедия произошла после окончания средней школы. Сначала все складывалось благополучно. То, что я не пойду в институт, было решено по-семейному спокойно. Болела сестра, и все средства, которые оставались от затрат на питание и крайне необходимые житейские нужды, шли на ее лечение. Одному отцу справиться с финансовыми трудностями было не под силу. Да и запрограммировали родители мой рабочий период всего на один год.
Все поселковые, кто после школы не поступал учиться и не уходил в армию, шли работать на местный лесозавод. Я не стал исключением, так как иных вариантов просто не существовало. Устроился грузчиком. Другой профессии у вчерашнего школьника в запасе не было. Тягаться с крепкими мужиками, в бригаду к которым меня определили, было нелегко. Уставал так, что, ужиная, прямо за столом засыпал. С непривычки болели руки, ныла спина и будто чугунной тяжестью наливались ноги. Но постепенно я втянулся в рабочий ритм.
Грузчики, ворочающие зимой на ледяном ветру, а летом на изнуряющей жаре шестиметровые хвойные кряжи, люди особые. Побаловаться матерной лексикой, от которой в ушах стоит гул, а после работы до полусознания напиться - для них сокровенная отрада в жизни. Эти соблазны они пытались привить и мне. Материться я так и не научился, пить водку тоже. Даже курить не стал. Но рабочую хватку и сноровку, необходимые для физического труда, освоил, чему был рад всю жизнь. Товарищи по бригаде мой алкогольно-табачный аскетизм восприняли неодобрительно. Сначала вышучивали зло и обидно. Потом привыкли и, учитывая мои семнадцать лет, начали по-своему ценить.
Моя юношеская самостоятельность понравилась начальнику цеха. Он предложил директору леспромхоза назначить новичка- грузчика мастером. С того самого дня началось мое продвижение по трудной служебной лестнице, которое длилось несколько десятилетий. Но на этом пути не было кумовства, корпоративных связей, погони за карьерой, добывания должностей любой ценой. Все достигалось своим трудом, честным отношением к людям и своему делу.
