Заканчивая пересказ этих событий, я еще раз убеждаюсь в истине, что сущность жизни каждого из нас состоит не только в настоящем и в ожидании будущего, но и в воспоминаниях о прошлом. Но не только в тех воспоминаниях, которые отражены в пожелтевших письмах родных тебе людей, в милых семейных реликвиях, а в памяти о реальном мире, наделенном радостью и тяжелой тоской, верной дружбой и грубым вероломством.
Вечером того тяжелого дня, оставшись один в большом губернаторском кабинете, я многое вспомнил и как бы заново прожил тот отрезок времени, который Стал прелюдией недавних мрачных событий. Особенно ярко память воспроизводила годы далеко ушедшей юности, первые шаги в заводском коллективе, студенческую пору, беспокойные комсомольские будни. Те годы тоже не были легкими. В них встречались периоды, когда от несправедливости и людской подлости хотелось выть, как раненому зверю. Но проходило смятение, наступала светлая пора и появлялось убеждение, что пережитые трудности не только не сломили, а закалили характер и укрепили волю. Мрачный провидец Ницше был прав - человек, который выживает в схватке с мерзостью, становится сильнее.
У поколения россиян, родившихся в предвоенные и военные годы, есть одна особенность, роднящая их между собой: у них не было радостного, беспечного детства. Были нищета и голод, которые остались в сознании как черная полоса жизни.
Отец в первые дни войны ушел на фронт, как и большинство мужчин лесного поселка, где мы жили. Но леспромхоз, созданный в годы первых пятилеток, не остановился, не перестал работать. Не снижая объемов, он продолжал поставлять древесину шахтам, заводам и фабрикам, действующим в тылу.
Леспромхоз держался на плечах стариков и женщин, таких, как моя мать. Она трудилась лесорубом. Из всех тяжелых работ на земле эта, пожалуй, одна из самых трудных.
Зимой я часто видел ее с обмороженным лицом. По ночам мать тяжело кашляла: нередко простывала на холодном ветру, от которого слабо защищала старенькая поношенная фуфайка [5]. Возвращалась с работы поздно. Уставшая, измученная, быстро собирала скудный ужин, кормила детей и бежала убирать скотину. За каторжный труд на лесоповале она получала мизер: талоны на обед и хлебные карточки. Семья выживала за счет домашнего хозяйства. Основой благополучия оставалась корова. На нее молилась вся семья, берегла ее как зеницу ока.
Но горе всегда приходит непрошенным. В пойло нашей буренке нечаянно попала неразрезанная картофелина, которой она подавилась. Животное прирезали. К счастью, под нож корова ушла еще живой, поэтому мясо к употреблению не забраковали. Часть продали на рынке, другую по копеечной цене сдали в поселковую столовую.
От возможного голода спас семью мой родной дед. По инвалидности его не взяли в армию, он остался в колхозе, работал там, как и до войны, бригадиром. Дед отдал нам свои сбережения, и вместе с вырученными от продажи мяса деньгами мать купила стельную телку. Вот так выживали в суровое лихолетье.
Наша семья, не преувеличиваю, выстояла за счет твердого характера и какой-то нечеловеческой работоспособности матери. Эпизод, связанный с гибелью коровы-кормилицы, остался в памяти пятилетнего ребенка, видимо, по одной причине. До того страшного для нашей семьи события я никогда не видел мать плачущей. А в тот день, упав на охапку соломы рядом с бьющейся в предсмертных конвульсиях животиной, она даже не плакала, а кричала. Кричала потому, что гибель коровы обрекала ее детей на голод. Успокоилась мать лишь после того, как сосед-кузнец прирезал ее Ласку.
Второй раз я увидел материнские слезы восемнадцатилетним парнем, когда меня, избитого поселковыми бандитами, она привезла в больницу. Ей тогда показалось, что сын не выживет, и крепкая натура, не привыкшая к слезам и хныканью, не выдержала. Повторилась та же давнишняя история.
Больше я у матери не видел ни одной слезинки. Горе, муки и боль она научилась переносить молча. Не зря говорили, что у матери характер, твердости которого позавидует любой мужик.
