– Наличие этого выскочки в вашей жизни превращает вас в смутьяна, и это добром не кончится.
– Это точно, Глеб Эдуардович, – усмехнулся Алек, усаживаясь за руль своей машины, чтобы мотнуться к «коматозной красавице».
Пока ехал, позвонил капитан Марс и пророкотал в трубу, что обнаружено еще два трупа. Почерк тот же; бытовка, прошло не больше суток, две женщины, но на этот раз молоденькая девчонка жива, да, глаза выколоты, но в таком шоке, что лечить ее еще и лечить лоботомией, да. Бедная, братцы, бедная девка.
– На руках веревки? – уточнил Соболевский, на утвердительное «ага» повернулся к Юлию. – Орудие убийства?
– Подождем экспертизу, но думаю, что-то в японском стиле. Знаешь, Алек, что меня удивляет?
– Тебя удивляет? О-хо-хо, – отозвался тот, выкручивая руль в сторону съезда на больничную подземную парковку.
– Почему сейчас эти трупы пошли как урожай грибов в удачный год?
Соболевский молчал, а потом зло и напряженно ответил:
– Так год такой. Долбаная память о Гюрабаде.
Мать Ольги Игнатовой, двадцатидвухлетней девушки в коме, сказать ничего не могла. Исхудавшая, измученная, неряшливая, она сжимала руку дочери и тихо, безутешно плакала. Студентка подрабатывала в баре. Мариночка работала вроде бы где-то администратором. Сдружились из-за собак. У Мариночки тоже йорк был. Фисташка так скучает по Оле. А у Марины же еще детки. Двое. И женщина снова завыла. Соболевский кусал губы и катал желваки на скулах. Ненавидел себя за то, что ни черта не может сделать.
Когда Дрогобыч присел на корточки перед матерью Ольги, взял ее за руку и, прямо глядя в глаза, мягко произнес:
– Послушайте меня, Валентина Сергеевна, просто послушайте и посмотрите на меня.
Тогда Алек вышел. Если Дрогобыч мог облегчить хоть немного страдания, то плевать, как он этого добивается. Шарлатан он. Пусть кто угодно, если помогает.
В конторе (так все опера называли отдел) ждал отчет эксперта.
– Ты не поверишь, – Соболевский взглянул на Дрогобыча, – эксперты считают, что удары нанесены не беспорядочно, а в классической технике работы с ножом танто, и эти повреждения – какое-то «омоте екомен учи», или «рассекающий удар». Ты был прав, у нас любитель Японии.
Дрогобыч глотал полутеплый чай, который ему сделал стажер Олежек, листал отчет, на слова Соболевского рассеянно кивнул.
Катя Алова оторвалась от компьютера, поднялась из-за стола, плавно вильнула тугой задницей.
– А утром нам доставили свидетеля, который нашел давешнюю бытовку, я его опросила, – подвинула протокол допроса Алеку, – он сторож, и по удивительной счастливой случайности его перекинули с объекта на объект, а там – ух страх, собака залаяла, он в кусты, хлоп – упал, потерял сознание, очнулся – гипс, короче, отключился, но конечно же увидел свет, пошел, а там такое, ну он звонить, как добропорядочный гражданин.
– Ха, – звонко хмыкнул Дрогобыч, – то есть лая собаки он перепугался и сбежал, а два трупа и лужи крови – так он сразу добропорядочный гражданин, ну прелесть же.
– Хочешь с ним поговорить? – со злорадным удовольствием спросила его Алова, предвкушая от допроса профайлера прекрасное познавательное шоу.
– Зачем? Он не врет. Вероятно, он и правда «хлоп», но на всякий случай осмотрите ему голову, возможно, удар будет от тупого предмета, который искать нет смысла. Вот тут говорится в отчете, – Дрогобыч присел на угол стола, просматривая протокол, – что на месте преступления было обнаружено зеркало из оргстекла, расцарапанное острым предметом, и что на глазах жертвы оказались стекла, я не понял, из разбитой пудреницы?
– Какое-то небольшое зеркальце, а что?
– Нужен отчет по материалу с этих осколков, пришлешь мне, когда будет готово?
– А ты куда?
– В больницу, к слепухе нашей очередной, и мне нужно знать, какой косметикой пользовались девицы, та, которая вчерашняя, тоже. И пусть кто-нибудь вернется к Ольге, расспросит ее мать.
– Э-э-э, – красноречиво начал было Соболевский, но Дрогобыч его не дослушал, невежливо оставил в кабинете его и его «э-э-э».
– Юлий Валерьевич! Господин Дрогобыч! – раздался за спиной стеклянный голос, когда профайлер уже сбегал по лестнице. – А я вас ждал.
– Напрасно, – обернулся Дрогобыч и тут же напрягся, словно увидел змею, – вы как сюда прошли, товарищ?
Перед ним маячил тот самый господин из передачи, который поносил профайлеров и открыто говорил, что их (очевидно его, Дрогобыча) просчеты привели к тому, что Красный Клоун сумел скрыться.
– Меня зовут Вадин, Алексей Викторович. – Дрогобыч чуть вздрогнул, вспоминая разговор с Розой Игоревной, но поскольку реноме дороже денег, протянутую руку все же пожал. – Я понимаю, я последний, кого вы хотели видеть после той программы, которую вы же смотрели, не так ли?
У Дрогобыча мелькнула на губах улыбка. Он вспомнил слова Новосельцева из фильма «Служебный роман», когда тот общался с героиней Алисы Фрейндлих: «Так ли, так ли», и даже тон тот подвернулся, называется – чтобы позлить.
– Допустим. Каждый волен выражать свое мнение.
