— Это сын моего брата, торговый гость.
Глаза царя заинтересованно блеснули:
— Гость? И чем же ты, гость, торгуешь?
— Продал в устье Двины прямо с борта корабля триста пятьдесят мушкетов работы лондонских мастеров, — ответил Петер. — За что со мной произведён предельно честный и полный расчёт.
— Да ты и по-русски говоришь прекрасно. Молодец! А что мушкеты сразу в Москву не привёз? Они нам скоро ой как пригодятся.
— Государь, я первый раз на Руси, и не знаю, как, к кому обратиться для перевозки столь тяжёлого груза. А ваши купцы дали хорошую цену. Но я…
— Хорошую, — ворчливо перебил его царь, — а мне вдвое-втрое больше предложат. Только о своей мошне и думают, ироды. Ты в следующий раз вези прямо сюда, в Москву. Я тебе дам денег столько, что перекроет затрату на перевозку, и пусть эти крохоборы в трудную для державы годину цены на оружие не задирают. Будет так! Видит Бог, я мою державу без защиты не оставлю!
Последние слова он произнёс громко, и прозвучали они так величественно, что царь даже посуровел лицом и засверкал глазами. Переход от полного безразличия к активности был так стремителен и внезапен, что Петер понял, что царь Иван — человек, подверженный быстрой смене настроения и воздействовать на его мысли и поступки нужно, используя эту особенность его характера. Петер всю долгую дорогу от Каргополя до Москвы думал, каким же образом он сможет добиться от царя доверия? И кажется, он этот способ нашёл. Но действовать надо без промедления, пока разгорячённый Иван расположен к нему и готов благожелательно выслушать любую его просьбу.
— Государь, — едва дрогнувшим голосом сказал Петер, — есть у меня к тебе просьба.
— Говори, — разрешил царь, — если дельная, исполню.
— Возможно, просьба моя покажется тебе невыполнимой или неискренней, но знай — я говорю от всей души, совершенно искренне.
Голос его теперь совершенно явно дрожал, выдавая сильное волнение.
— Чего тянешь? — поднял брови Иван. — Давай уж говори.
— Государь, матушка моя родом из русских земель, но так, видно, предписано свыше, что мужем ей стал католик, мой отец Иоганн Хайнен. Они уехали из Новгорода и жили в Немецкой земле, и поэтому по крещению я католик.
Голос Петера звучал взволнованно, прерывался, по щеке потекла слеза, оставляя за собой мокрую дорожку. Его речь стала страстной и сумбурной.
— Государь, я с самых юных лет впитывал рассказы матери о её родине, и так уж было угодно — не знаю кому, судьбе или Богу, но только душа моя к католической вере никогда не лежала. А сейчас, когда я приехал сюда, вот здесь…
Он ударил себя кулаком в грудь.
— Вот здесь что забилось часто-часто, и понял я, что не католик, хотя и всегда исправно ходил к мессе[59]. Но здесь, на Руси: сначала в устье Двины, потом в Каргополе и в Москве, когда я увидел эти дивные купола в форме луковиц, услышал русскую речь, я почувствовал, что это — моё, родное. И я не могу, да и не хочу этому противиться.
Голос Петера стал совсем тихим, и он почти прошептал:
— Государь, я чувствую себя православным. Позволь мне принять истинное крещение.
Царь озадаченно смотрел на него. Такого поворота он не ожидал, хотя повидал в жизни всякого. Про Штадена и говорить нечего. Нижняя челюсть у него слегка отвисла, по подбородку катилась слюна, и он смотрел на Петера с изумлённым и опасливым восхищением: до такого убедительного вранья ему было ой как далеко! Теперь он ни капли не сомневался, какие влиятельные силы стоят за спиной этого ловкого молодого человека.
— Позволь, государь!
Петер опустился на колени и стоял перед царём, глядя на него снизу вверх. Его лицо было мокрым от слёз. Царь, не отрывая от Петера взгляда, подошёл к двери и ударил в неё кулаком. Потом ещё и ещё. Штаден начал тревожно переминаться с ноги на ногу. Государь явно был выведен из себя, и как он поведёт себя дальше — неизвестно.
— Эй, кто там! — крикнул царь. — А ну, быстро ко мне.
За дверью послышался топот и в комнату ворвались двое стрельцов с бердышами и пищалями.
— Живо Кирилла[60] ко мне. Живо!
Стрельцы ринулись выполнять царёв приказ.
— Стойте.
Они остановились.
— Охраняйте дальше. Я сам к нему пойду. Ему ведь восемьдесят уже.
Царь приобнял Петера за плечи и вышел с ним из палаты. Штаден шёл следом. Теперь он уже боялся этого юношу, способного на такие неожиданные и решительные поступки. Петер представлялся ему человеком, сделавшим шаг в пропасть, но не упавшим, а каким-то непостижимым образом воспарившим ввысь.
Спустя короткое время в Успенском соборе состоялся обряд крещения, который провёл митрополит Московский и всея Руси Кирилл. Крёстным отцом стал сам царь Иван Васильевич, а новообращённый православный получил имя Пётр Иванович.
На выходе из собора царь сказал:
— Теперь ты мой крестник и мой подданный. А прозвище твоё пусть будет Немчинов. Жить станешь в кремле.
В стороне, не решаясь подойти, стоял Генрих фон Штаден.
