— И как мне тебя было не признать? — продолжал Дорох. — Я тебе в земляной яме молился, на кольях стоя, и ты меня вытащил. С Нервена бежал с товарищами, все остались болото гатить — а я спасся. Ты, Добрый Лекарник, не раз мне помогал, теперь и я тебе помогу.
— Я устал, — признался Андрей, — и не хочу больше никуда бегать.
— Если устал, то лучше отдыхать в других местах, — резонно заметил Дорох и не сдержал радостную улыбку во весь рот. — Эх, все ведь правильно! Если сам Заступник против этого урода, то недаром все было и недаром мы тут чалимся!
Андрею стало грустно — может быть, потому, что он был простым человеком, далеко не самым отважным и праведным, и решения его были небезукоризненны, и дела не отличались правильностью. Такое вот алогичное божество — наверняка очень подходящее для ссыльных и каторжников.
— Лодку я тебе найду, — продолжал Дорох. — Завтра мне на Большую землю ехать, так что заеду-ка я как бы невзначай на один лесной хуторок, Совиный угол называется. Там мой старый товарищ живет, он вас на первое время укроет. А дальше, как говорится, весь мир ваш.
— Спасибо тебе, Дорох, — искренне поблагодарил Андрей, чувствуя себя все больше и больше не в своей тарелке. Такая признательность со стороны совершенно незнакомого человека заставляла его ощущать слабость и несоответствие той великой роли, которую ему навязывали все сильнее и сильнее.
— Это я тебя благодарить должен, — серьезно произнес Дорох. — Если б не ты, давно бы мне сгинуть без покаяния.
Супесок, который с четверть часа назад расположился среди девушек и дам, развлекая их последними столичными сплетнями, теперь оставил общество прелестных рыбачек и присоединился к Андрею.
— Ну что, господа, — сказал он. — Бежим?
Неласковое северное лето подходило к концу. Небо становилось выше и обретало резкую насыщенную синеву, северный ветер усиливался, и косяки рыбы уходили прочь от Белых островов. Воздух пронизывали нервные крики чаек — птенцы становились на крыло. За это время Андрей не получил от Нессы ни строчки, и если раньше идея побега ему не нравилась, то теперь он окончательно укрепился в мысли о том, что нужно покинуть Белые острова как можно скорее.
Жива ли она вообще? На вопросы о письмах Виль только руками разводил — никакой почты на имя доктора Андерса не приходило, перлюстрировать ему было нечего. В газетах, привозимых с Большой земли, Андрей не находил никаких зацепок. У страха глаза велики — иногда ему начинало казаться, что Несса умерла, и, когда однажды северный ветер усилился и горизонт потемнел, некрасиво пузырясь идущим грозовым фронтом, Андрей едва удержал радостный возглас.
Рыбаки торопливо убирали сети и загоняли лодки под навесы в искусственных бухтах. Хлопали, закрываясь, ставни домов — рыбацкий поселок, казалось, съеживался в предчувствии бури. Ветер усиливался; стоя возле дома, Андрей думал о том, что у них может ничего не выйти, и лодку, которую уже приготовил Дорох, разобьет о прибрежные скалы — что ж, вполне достойный конец для ссыльного врача и незадачливого божества.
Со стороны дома ингвасила, где находился также телеграф, донесся матерный рев — затем из дверей показался и сам ингвасил, громко и яростно вопрошавший о том, какой недоделанный мерзавец совал свои кривые руки к телеграфу и вывел его из строя. Андрей вздрогнул — игра началась.
Когда Андрей и Супесок спустились на подземный этаж своего домишки, дождь шел уже сплошной стеной — Андрей слышал его тихий унылый шорох. Дорох рассказывал, что первые два дня сезона дождей — еще цветочки, ягодки пойдут потом, когда тугие струи воды станут хлестать по островам, разрушая причалы и тщась сорвать крыши с домов, а большая земля вообще скроется из виду.
— Но к этому времени мы уже будем на воле, — добавлял он, радостно улыбаясь. — Пусть себе хлещет.
Виль решил, что можно расслабиться — в такую погоду он не ожидал ничего подозрительного — и с самого утра выкушал со знакомыми рыбаками несколько добрых бутылей браги. Поломка телеграфа могла бы его натолкнуть на верные мысли, но к тому времени он был уже крепко пьян — собутыльники принесли его в дом, осторожно спустили по лестнице и уложили на кровать, заботливо укрыв лоскутным одеялом. Супесок на всякий случай еще и запер снаружи дверь его комнаты. На вполне резонное замечание Андрея о том, что куратор умрет с голоду, если будет сидеть под замком до окончания сезона дождей, Супесок ответил:
— У него там все продумано до мелочей, доктор. Есть еще один выход, только там все очень мудрено продумано, так что по пьяному делу не открыть. А с другой стороны… ну помрет так помрет. Не нравится он мне.
Ожидание возле второй двери, ведущей на причал, показалось Андрею вечностью. Затем снаружи послышался условный стук, а затем дверь открылась, и Андрей увидел долгожданного Дороха в мокром рыбацком плаще.
— Карета подана, господа! — широко улыбнулся он и хитро подмигнул Андрею.
