– Степан Александрович, доброго вам! Да, все в порядке, спасибо. Нельзя ли попросить ключи от дома Ситдикова?
К осиротевшему сидовскому дому Лев Иванович подъехал засветло. Дорога по-прежнему нечищеная, так что пробираться пришлось по-старому, по-доброму – таранишь снежную преграду бампером, натыкаешься на хладнокровную стену, отступаешь – и снова наезд. Так, пробивая дорогу по метру-полтора, и добрался до ворот.
Было бы проще взять в каршеринг какой-нибудь условный вездеход, но задним умом мы все сильны. Если бы были сильны передним, то не пришлось бы тащиться снова на улицу Овражную.
«Отнюдь, – поправил себя полковник, – при первичном осмотре никто не знал, что искать. Не знают и сейчас, знаю лишь я, точнее, догадываюсь».
Вынул из багажника лопату, аккуратно отклеил одну из пломб, открыл калитку и принялся прочищать себе путь к крыльцу.
Итак, дом. Старый, постройки, должно быть, послевоенной. Пробродив дорожку вокруг, убедился в том, что окна целы. Так и есть, ни следов взлома, ни разбитых стекол, все в ажуре.
Отперев дверь, вошел в прихожую. Подачу газа перекрыли, надо полагать, поэтому в доме было довольно прохладно. «Вот и отлично, – поеживаясь, подбодрил себя Лев Иванович, – нет поводов расслабляться и разнеживаться, холод, говорят, благотворно влияет на умственную деятельность».
В прихожей ничего вроде бы не прибавилось. На вешалке – теплые вещи, пальто и шарф, под зеркалом – один почему-то ботинок. Должно быть, решили забрать второй, в котором скляночку нашли.
Зеркало, старое, кривоватое, в солидном окладе из завитушек – настоящий раритет, наверняка трофейное. Какие-то листочки, шишечки, виноградные гроздья, какое мещанское великолепие, настоящий пылесборник… так, а это что такое? Интересное, чудное.
На одном из завитков, внизу, под стеклом, примостился какой-то кусочек, похоже пластиковый. Гуров, подсветив фонариком, пригляделся: «Похоже на засохшую контактную линзу. Везет мне, однако. Иногда и мелочи бывают полезны, правда, сыщик? Вот и этот флакончик, что в ботинке, приспособлен был под линзы, потому и физраствор там обнаружился».
Подумал, не оставить ли сиротинку контактную в покое – она в целом и тут прекрасно сохранится, а доказательственная ее сила стремится к нулю. Помимо Юляши, носителей контактных линз хоть отбавляй.
И, разумеется, забрал.
В этот раз Гуров решил повнимательнее осмотреть единственную обитаемую спальню. Поднявшись по винтовой лестнице, он вошел в помещение, обставленное скудно, но по теме: стул, тумбочка и огромная двух-, а то и трехспальная кровать.
«Лысые женщины – большая редкость», – подумал он и, откинув покрывало, принялся изучать подушки. Сидовых черных волос было предостаточно, но при более старательном обследовании обнаружилась и пара светлых, длинных.
Ну, допустим, женщины у него бывали. Будь то одна любимая женщина или много проституток – все эти волоски вкупе с исцарапанной спиной, бесспорно, добавляют перцу его посмертному образу, но по сути ничего не значат, ни как косвенные, ни тем более как прямые доказательства. Отпечатков нет. Поверхности протерты.
«Трудно представить, чтобы подобными вещами занимались на глазах у хозяина – так? Так. Значит, это было сделано без него – тогда логично предположить, что он уже выскочил из дома и рванул вниз по дороге, не озаботившись надеть ботинки. Да хотя бы носки, вот как спешил. Дамочка и прибралась, подтерев за собой там, где обычно следят именно по-женски, кастрюлька, ручки на кухне, бокальчик. Зачем безвинному человеку заниматься этим?.. Так, стоп, мы удаляемся в дебри бездоказательных предположений».
Можно считать доказанным, что Мария была права с самого начала и женщина двадцать первого ноября тут была, пусть ни Ситдиков-младший, ни Яша с Упырем ее не видели. Не видела и камера – но это как раз объяснимо, если электричества не было до часу дня. Вот потому-то наверняка и камин Сид затопил.
Кстати, о каминах. И гостиных.
Он спустился вниз, пошарил еще раз, заглянув в кухонные ящики, пустой холодильник, духовку и прочее. Наведался в том числе и под диван, и между диванными подушками, но ничего нового, кроме пыли, не обнаружил.
«Жога утверждает, что оставил бумагу с «дарственной» Сида на столе, но ни в папке с документами, ни где-то еще ничего похожего нет было. В мусорке тоже. Предположим, ее кто-то мог забрать или же… Черт подери, почему бы нет?»
И Гуров полез в камин, обшарил топку – ничего постороннего, открыл дверцу поддувала, выдвинул поддон, в котором толстой серой подушкой возлежала холодная, уже затвердевшая зола.
«Возиться так возиться, – решил он, погружая в нее пальцы, – так. А вот это, по ходу, какая-то эврика».
Гуров осторожно, бережно извлек обгоревший комок. Так его старательно сминали, что как только он, чуть подпаленный, уменьшился в размерах, то просто провалился сквозь решетку.
Кусочек бумаги, исписанный аккуратным, уже знакомым почерком: «…разрешаю использовать музыку ко всем композициям бесплатно, бессрочно. Целую, Миша».
