Обмываю тарелку и ставлю в шкаф на решетчатый держатель. Посуда белая, без рисунка, рельефа и другого декора. По-военному простая и лаконичная. Тарелки четко рассортированы по размеру и стоят как солдаты в строю. В доме все так. Порядок идеальный, если не сказать педантичный. В плательном шкафу длинный ряд одинаковых белых рубашек и черных комбинезонов. Увлечение монохромом сводит с ума. У Публия все или белое или черное. Я бы взвыла, не будь на диване бирюзовых подушек, бледно-голубого ковролина в спальне и столешниц из бледно-зеленого стекла. Да, я слонялась по квартире, не зная, чем заняться. Совала любопытный нос в шкафы и тут же закрывала дверцы, стыдясь порыва. Ничего необычного или скандального не нашла. Однако создалось ощущение, что здесь живут только дроны-уборщики. Пусто, стерильно и холодно. Пирог затеяла только для того, чтобы согреться, а потом втянулась. Давно не готовила, соскучилась. Продуктов мало, тесто вышло не таким, как хотела, завтра попробую по-другому. Приятно, что капитан не возмутился и не запретил. Значит, вкусно получилось. И бездна с ним, с этим лимоном. Молчаливый член семьи с жесткими зелеными листьями. Я бы поняла рыб в аквариуме, кота, хотя бы механического, но дерево? Кажется, воображаемая обидчица перестаралась. Разбила сердце капитану основательно. Никого там нет.
Насухо вытираю стол, раковину и выхожу в гостинную. Спать уже хочется, непростой был день, а голод информационный не даст. Как бы расспросить у Публия про мудрецов? Сидит в кресле и читает с планшета. Так и не переоделся в домашнее, меня стесняется. Расстегнул воротник рубашки и молнию комбинезона до пояса. За окном ночь, умные стекла затемнились, стрелки на часах приближаются к полуночи, и я снова не знаю, куда себя деть. В палате можно было лечь и поболтать с Мотыльком. А здесь только чинно присесть на край белого дивана, как положено воспитанной женщине.
Капитан читает, не обращая на меня внимание. Жду, жду и теряю терпение.
- Публий, можно вопрос?
- Да.
- В шкатулке лежат пуговицы. Они от форменных рубашек оторвались?
Военный врач поднимает на меня взгляд, и я наслаждаюсь искренним удивлением. Но потом он хмурится. Бездна, я выдала себя с головой! Сейчас решит, что залезла в каждую щель. Надо же было так подставиться!
- Да.
Емко и лаконично, зато спокойно. Наглею дальше.
- А рубашки без пуговиц в шкафу висят?
Публий кладет планшет на колени и внимательно меня изучает, будто хламидии под микроскопом в мазке ищет.
- Да, в шкафу. Нет, времени самому пришить нет. И желания тоже.
Догадливый какой, упреждает ответом мои вопросы. Проматываю вступительную часть и перехожу к сути.
- Можно я пришью?
Жду еще один тяжелый вздох, ворчания сквозь зубы, молчания, наконец, но Публий достает из кармана плоский контейнер и протягивает мне. Пересаживаюсь на диване ближе, чтобы забрать. Внутри швейная игла и две катушки ниток. Какого цвета? Черные и белые, разумеется.
- Неожиданно, - улыбаюсь, отматывая нить и думаю, что придется рвать зубами или просить ножницы, но нить отрезана. И следующая тоже. До чего же все продумано.
- После ранения кровь с формы отстирывается, а прорехи остаются, - рассказывает капитан, - не выбрасывать же годный комплект из-за нескольких дыр. Вот и шьем, как умеем белыми нитками рубашки и черными комбинезоны.
А хирург постоянно зашивает раны и сил на одежду уже, видимо, не остается. Благодарю и достаю из шкафа рубашки без пуговиц. Занятие на вечер нашла, уже не плохо.
Шитье успокаивает. Размеренные уколы иглой и протягивание нити поглощают внимание. Голова освобождается от мыслей и проблем, уходит нервная дрожь и снова тянет в сон.
- Наилий, - говорит капитан, и я вздрагиваю от неожиданности. Глупо кручу головой по сторонам, не сразу заметив гарнитуру на ухе медика, - Таблетки выпил? Почему? Сейчас выпей! Тьер, ты хотя бы лежишь? Да, конечно, так я и поверил. Нравится мучиться с сотрясением? Катись в бездну!
Нервно сдергивает гарнитуру и прячет в карман. Вспоминаю одного единственного Наилия в секторе. Если кто-то знает о Мотыльке, то это он.
- Рада, что Его Превосходство жив и здоров, - говорю я, и теперь вздрагивает капитан.
- Жив? Ты знаешь про покушение?
Да что за демоны меня сегодня за язык дергают? Не иначе дух-паразит завелся, как у Мотылька. Но отступать поздно.
- Я сделала предсказание, а потом мудрецы видели ракету из окон центра.
Публий думает, кусая нижнюю губу. Не хочется мне рассказывать про свои способности, это скучно. Но военный врач либо не любопытен, либо читал мою историю болезни. Так ничего и не сказав, снова опускает глаза в планшет.
- А Мотылек? Она жива и здорова?
- Извини, не знаю. И про других мудрецов из центра тоже. Я прячу тебя и всё.
От расстройства прокалываю палец иглой. Придется ждать предсказания. Если оно будет, конечно. Капитан ерзает на диване. Устраиваясь удобнее на высокой и прямой спинке. Подлокотников нет, развалиться при мне ему воспитание мешает, а мне уже стыдно, что я здесь.
- Ты куда? - спрашивает Публий, когда встаю с кресла вместе с рубашками.
- На кухню.
Наверное, у меня обиженный вид. Не справилась с мимикой.
- Я правда не знаю, что с остальными, - вздыхает капитан, - привык не задавать лишних вопросов. Мудрецы строго засекречены, чихнуть нельзя, чтобы в разглашении не заподозрили. Потерпи пару дней, я выясню.
Не ожидала от него. Хочется объяснить, как близки все наши. Друг за друга держимся, потому что больше не за кого. Слова подбираю, не знаю с чего начать, а потом просто говорю.
- Спасибо, Публий.
- Не за что пока.
Он снова ерзает на диване и выталкивает слова, будто через силу.
- Посиди со мной... пожалуйста.
От слабости в ногах падаю обратно на диван. Капитан умолкает и прячет взгляд. Я словно заново с ним знакомлюсь. Куда делся строгий и холодный военный с вечным раздражением и дерзостью? Генералу тыкает и в бездну его посылает, а меня просит.
Сижу, пришиваю пуговицы. Не клеится у нас разговор, но иногда и не нужно. Публий достает из кармана стилус и пишет на экране планшета. Графики, наверное, чертит или пометки на полях рисует. Только почему на меня поглядывает? Нет, не показалось, сейчас снова. Мимоходом, но все же. Рисует?
Пророчество о художнике яркой вспышкой в памяти. Каждая строчка до последнего слова. Рубашки падают с колен, когда иду к Публию. На миг кажется, что вижу испуг в глазах и капитан кладет планшет экраном вниз.
- Что?
Замираю в шаге. Тянет выпалить: «меня рисуешь?», но такого отсутствия такта даже мудрецу не простят.
- Палец уколола, кровь не останавливается.
Кошмарный бред. Под препаратами такого ночью не приснится. Разве можно обмануть медика детской отговоркой? Но Публий берет за руку и распрямляет мои пальцы. Ладони у него сухие и теплые, а прикосновения осторожные. Как у хирурга на операции.
- Вижу прокол, но кровь не идет.
Проводит по едва заметной точке на моем указательном пальце, и меня будто током дергает. Забываю, зачем бросилась к нему. Про рисунок на планшете и пророчество. Тепло и спокойно в комнате, выстуженной и стерильной как операционная. Мгновение останавливается, впечатываясь в память фотографией. Буду потом перелистывать альбом, лежа на койке в палате психиатрической клиники.
- Поздно уже, надо спать ложится, - тихо говорит Публий, - я себе на диване постелю. А ты иди в спальню.
- Нет, - решительно мотаю головой, - это твоя квартира, я буду спать на диване. Не обсуждается. Где постельное?
Капитан поджимает губы и сдается. Уходит в спальню, а я переворачиваю планшет. Бездна, экран погас. Снимаю блокировку и вижу сканер отпечатков пальцев. Беда. Не узнаю теперь, что рисовал и главное как. Может там абстрактные волны и круги, а я его к художникам причисляю. Дома на стенах ни одной картины, даже распечатанной репродукции. Не он все-таки. Мне бы радоваться, а я расстраиваюсь. Из-за чего? Мимолетное, ничего не значащее прикосновение. Проклятое пророчество. Опять угодила в водоворот фантазий и теряюс связь с реальностью. Готова сочинить симпатию там, где её нет. Ни с моей, ни с его стороны. Пройдет несколько дней, и я вернусь в центр. Унесу с собой аромат лимонного пирога, ночную Равэнну из окна и теплоту мужских рук.
Публий возвращается из спальни с подушкой, покрывалом и белой стопкой ткани. Отдает все мне и желает легких сновидений.
