Когда-то давно у Насти был ухажер — очень воспитанный парень, музыкант, провожал ее домой, дарил цветы в горшках и два раза водил на концерты. А когда узнал, кем она работает, то задумчиво попросил объяснить, что такое упокойницкий талант. Настя тогда долго слова подбирала, во-первых, чтоб не спугнуть, а во-вторых, чтобы объяснить. Нашла правильное, удачное сравнение. Музыка. Некромантия была так схожа с ней, что Настя даже удивилась, почему она раньше не сообразила.
Ну вот есть Павел, второй разряд — это, конечно, не Моцарт, но Шостакович, у него в голове целые «симфонии» умещаются. Лука — крепкий импровизатор рангом пониже, типа автора саундтреков для эпичных киношек. Настя — максимум выпускница музучилища. По чужим нотам, с помарками — да, а вот так, чтоб свое — нет, еще расти и расти. Фурии — на пианино гаммы сыграть смогут, чижика-пыжика, но выше не прыгнут. Такой вот оркестрик выходит, где некроманты — исполнители, печати — инструменты, а зрители — покойники.
Ухажер, кстати, вежливо выслушал и даже кофе допил, но потом, правда, все равно испарился. В то, что печати работают только с мертвой материей, он, как и большая часть населения, не поверил. Видимо, побоялся, что Настя по нему «Реквием» исполнит.
Вот сейчас она впервые видела, как Лука сочиняет и играет свою музыку на полную.
Грохнуло. Да так, что Настю чуть не смело с насеста. Уже покалеченного валета разметало в клочья, а безголовому вырвало из спины здоровенный кусок панциря, точно его гигантский невидимый крокодил укусил и башкой мотнул.
Останки первого на землю опустились уже серой пылью, второй зашатался как пьяный, неожиданно тонко застонал и тоже рассыпался — видимо, печать задела что-то важное, какие-то нервные узлы.
Егора взрывом зацепило, но он отшатнулся назад, четко попав ногой в поддерживающую покрышку с печатью, через которую Настя сразу качнула энергии, используя нарисованные на коленке донорские печати. Ну как качнула — ощущение было, словно она прислонилась грудью к мощнейшей помпе — Егор втянул в себя разом весь ее резерв. Одним махом.
Настя сглотнула мгновенно подступившую к горлу тошноту, в солнечном сплетении что-то сжалось, сердце бухнуло о ребра, а в глазах потемнело. Но тут к Егору подоспел третий валет — тяжелый, с клешнями — и таранным ударом снес его с печати.
Вовремя.
Настя кулем осела на бревнышки. До нее дошло, как бережно с ней обошелся Егор в прошлый раз, в коттедже, насколько хорошо он тогда держал в узде свой «голод». Зато сейчас плотину прорвало, и в горячке боя вставший хапнул столько, что голова у Насти стала пустая, звонкая и легкая, а ноги наоборот — ватные.
Лука заметил неладное — сразу оказался рядом, сгреб в охапку, зло цокнул языком и с силой вдохнул дым от сигареты прямо ей в рот. А потом заставил затянуться еще раз, до кашля.
Егор и таранящий его валет удвоили усилия, пытаясь уронить, а после расплющить друг друга. Валет был медлительней. Пропустил толчок в корпус, с хрустом лишился обеих рук и заплакал.
Детский плач, рыдающий, захлебывающийся, был последним, что сейчас хотелось услышать. То ли от жуткого звука, то ли от мерзкого вкуса табачного дыма и нехватки сил перед глазами помутнело окончательно. В основании шеи стало совсем горячо, и Настя отключилась. Ненадолго, на минуту или две. Во всяком случае, когда зрение прояснилось, оказалось, что пропустила она немного: Егор успел ушатать третьего валета — тот теперь лежал неопрятной кучей. И, к счастью, больше никто не плакал.
Из-за гребня разом вывалились трое. Арахны. Как и говорил Лука — не крупные, с овчарок или чуть ниже. Но при этом широкие и омерзительно распластанные. Вот про это Лука упомянуть забыл.
Серповидные ноги заканчивались узкими когтями. Чтобы сохранять равновесие, деткам приходилось очень быстро семенить, иначе тяжелые туловища перевешивали. На распределение брони мозгов не хватило. Зато инстинкты работали на ура: какими бы горячими им не казались Настя и Лука, рванули они прямиком к Егору.
Самый быстрый ударил тараном в ноги, словно локомотив: раздался глухой удар и следом хруст, точно доску переломили. Не будь у Егора своей брони, остались бы от его голеней одни воспоминания. Но тут шло соревнование не только на толщину костей, но и на мозги. «Детки» в отличие от костяного короля управлять своей броней не могли. Поэтому атакующего просто отбросило от Егора, по толстому панцирю на спине пошла глубокая трещина, и стал виден глаз. Почему-то один. Если бы Насте не было так страшно и противно, она бы даже пожалела вставшего — убогое, несчастное, поднятое против своей воли существо. Хотя какая воля — там и сознание-то зародиться не успело, всех богатств — полтора инстинкта.
Теперь Егор планомерно, словно киборг, пластал на части наседавших на него пауков. Мелькали лапы и хрустели, расходились и срастались панцири.
