— Чего-то я твоей тачки не вижу, — парень не улыбался и явно не шутил. — Мы обслуживаем только тех, кто заправляется.
Насте спорить не хотелось, как и переть на рожон. Был один простенький выход, но с учетом ее невезения наверняка не сработает.
— Машина за поворотом, — тут и врать не пришлось. — Бензин закончился. Канистру на десять литров, пожалуйста.
Продавец как не услышал и руку не отпустил, а продолжил, точно задумавшись:
— И бумажник у кого-то наверняка сперла…
— Отпустите руку. В машине меня ждут знакомые. Не думаю, что вам понравится, если они станут вашими знакомыми.
Настя как никогда остро пожалела о потерянном пропуске СПП. Такому полудурку достаточно было край надписи показать — сразу бы отвял. Некроманты — цех злопамятный, так потом кошке мышкины слезки отольются — не выкопаешься.
— А че ты мне грозишь, с-сучка? — продавец через прилавок потащил Настю за руку к себе.
Бумажник упал на пол, Настя попыталась вырваться из хватки, но не вышло. Мерзкая морда продавца внезапно оказалась близко, и стало понятно: он явно не спал там, в подсобке. То ли ширнулся чем-то, то ли таблетки принял. Зрачки у него были огромные даже при ярком свете, и ему никак не удавалось сфокусировать взгляд на Насте, словно она была маслом — взгляд соскальзывал, возвращался и вновь словно скатывался с ее плеча. Но вот рукой впился он сильно, до синяков.
Тут же подумалось, что в бумажнике денег — на две недели беспробудного наркоманского запоя. Или как там у них это называется. Что Лука вроде и недалеко — метров триста, — но спит крепко, спасать не прибежит и крики с такого расстояния не услышит. Что Егор…
— Ты чего застыла, падла? Поднимай давай и мне сюда. Воровка. Канистру ей, бензина ей… Щас рыпнешься — будет тебе бензин, — продавец перегнулся через прилавок, сцапал второй рукой Настю за шкирку и потянул на себя.
И тянул вроде не сильно, но вырваться почему-то не получалось — кроссовки проскользили по плитке, Настя покачнулась и начала заваливаться назад, утягивая за собой неадекватного наркошу. Больше всего ее удивило, что все происходило будто бы в киселе, в каком-то мареве замедленной съемки.
А потом мир моргнул и завертелся с прежней скоростью.
Продавца впечатало в витрину с товарами с такой силой, точно его не швырнули рукой, а сбили грузовиком. Что-то хрустнуло — то ли стойка стеллажа, то ли шея наркомана. Полки продолжили стоять, а вот продавец беззвучно сполз вниз. Глаза у него у так и остались открытыми — не успел зажмуриться.
Егор рывком поднял Настю с пола. И, очевидно забыв о своем желании не подходить ближе необходимого и тем более не дотрагиваться, отряхнул, ощупал, проверяя, не сломала ли она себе чего, осмотрел синяки на запястье. Потом подобрал с пола бумажник, запихнул ей обратно в карман куртки.
Настя вцепилась ему в плечи, уткнулась куда-то в теплую броню, которая сейчас показалась самым надежным укрытием, всхлипнула и наконец дала себе волю — разревелась, точно ей опять было пять лет и лучшая подружка отказалась с ней играть.
Егор стоял истуканом, поддерживая Настю под руку, молчал и вырваться не пытался. Потом, словно додумавшись до чего-то, прижал сильнее к себе, чем вызвал обратный утешительному эффект — еще большие рыдания.
Плакалось хорошо, разом за все дни, которые пришлось провести в компании того, кто так сильно нравился еще пару дней назад, и того, кто вопреки здравому смыслу нравился сейчас. За весь страх, пережитый сначала на Раевском, потом в квартире и после — на Рассохе. И финальной вишенкой — за этого наркомана, которому не повезло обдолбаться и сдохнуть именно здесь и сейчас, окончательно испортив Насте и так плохое настроение.
Это Егору хорошо — убил и не заметил, а ей каково?..
Правда, организм был мудрее мозга и долго истерить не захотел — наверное, решил поэкономить силы. Пришлось отлипнуть от брони и заглянуть в глаза своему терпеливому утешителю. Тот смотрел в ответ странно. То ли с грустью, то ли с тоской, но так хорошо запрятанной, что не сразу разглядишь.
— Что? — тихо спросила Настя. — Уже и пореветь нельзя?
Егор промолчал, продолжая смотреть все так же серьезно. Потом заправил за ухо выбившуюся из прически прядь и аккуратно, стараясь не оцарапать, провел горячими пальцами по щеке. Медленно, словно не доверяя своим ощущениям. Потом склонился ниже, уперся лбом в лоб и замер.
Настя тоже замерла, не желая спугнуть момент. Похоже, последние метаморфозы что-то опять сдвинули в физиологии вставшего, во всяком случае, он не пытался сжать ее сильнее или выкачать энергию. Просто стоял, как будто бы тоже устал. Причем куда сильнее, чем живая упокойница.
Настя осторожно подняла руку и скопировала движение — провела пальцами по щеке, готовая в любой момент шарахнуться в сторону — железные сдавливающие объятия в коттедже ох как хорошо запомнились. Но Егор не двигался — стоял тихо, точно живым был. Только что сердце не билось. Потом склонился, все так же медленно, легко коснулся Настиных губ, замер на мгновение, отодвинулся и выдохнул.
