Пока два старших князя — Усольский и Крежский — бешеными псами дрались километрах в ста отсюда, выясняя, у кого дружина лучше копьями машет, младший братец одного из них, заручившись полной поддержкой церковников, объявил во всеуслышание: весь вред земле «есть стоит от мертвяков держащих и надобно их усекновить».
Сказано — сделано. С помощью дружины, попов и молитв. Дело далось легко — все серьезные ребята с червонными упокойницкими гривнами на шеях дежурили на кромке того поля, где старшие терли за Усольск, так что стариков, женщин, калек да детей сграбастать получилось быстро. Дальше и вовсе вышло некрасиво — нет чтоб просто убить, решили, что во искупление мутных грехов надо закопать. Живьем. И закопали. На Рассохе. А то чего поле зря пропадает? Не земля — глина, даже трава не растет.
А потом вернулся победивший старший князь, который дураком не был и склерозом не страдал — за седмицу не успел забыть пару своих парней, что без присмотра от ран померли, а потом встали и пошли выяснять, с чего это такая несправедливость? Почесал князь бороду, плюнул да и закопал на той же Рассохе и младшего своего, и церковников, и свиту, что первые рвы копала, и еще человек триста про запас, от плохого настроения. Тоже живьем. Для равновесия. Жестокие сердца и нравы соответствующие.
Некроманты старшего за второй казнью проследили, а если верить летописям, там было человек десять высшей категории и еще с две сотни от третьей и ниже. И слово дали, что из Рассохи ничего ползти не будет. Оно и не ползло. Одиннадцать веков подряд. Просто лежало. Но само место приятнее и краше от этого не стало.
Теперь сюда водили на экскурсии пятый курс, обязав потом написать эссе про впечатления.
Настины впечатления были самого мерзкого свойства. Под гравием спало нечто. Оно звучало, дышало, даже иногда шевелилось. Это от него стреляло в ухе и мутило. А еще становилось страшно не по-детски: а вдруг оно как вылезет! Как выпрыгнет!
Уже в Шушенках гид отвел ее и Чистикова в сторонку. Владу, который к концу экскурсии приобрел модный оттенок морской волны, впихнул в руки фляжку, а Настю заставил выкурить сигарету. И пока она кашляла и давилась дымом, очень буднично сообщил, что категорию им накинут, Чистикову — даже две, но больше сюда приезжать не нужно. А если приезжать, то только в сопровождении особенных людей. И была бы его воля, он бы мозги наизнанку вывернул, но придумал способ определять возможности упокойников без посещения этой сраной полянки. Он так и сказал «сраной», и Насте — поборнице литературной речи — совсем не захотелось с ним спорить.
Что удивительно, запрет на посещение гражданскими с Рассохи сняли спустя год — то ли отрыли там все нужное, то ли решили, что место не опасно. Решали из столицы — оттуда всегда виднее. Теперь сюда катались свободно, но по-прежнему только свои — до туристов и искателей приключений информация пока не добралась. Правда, ездить на Рассоху желающих было негусто — так, пара экстремалов с палатками и низкой, нечувствительной категорией. Потом болтали, что поле светится, воет и ночами шевелится. Настя на россказни не обращала внимания — нечему там было выть и светиться, хотя место плохое, хуже не придумаешь. Больное место.
Предложи ей кто прогуляться по Рассохе еще разок — она бы согласилась. За деньги. Такие, чтоб хватило на шубку из голубой норки.
А теперь она тут бесплатно, и ждут ее сплошные очень глубокие норки, но уже без всякой шубки.
Тетя Лида хоть и передвигалась с дополнительной опорой, сразу же развила бурную деятельность — переодела Настю в вещи гостившего летом племянника. Кроссовки оказались велики на размер, а джинсы пришлось подвернуть, но в целом настроение сразу улучшилось — встречать судьбу обутой было значительно приятнее. Уже от себя тетя Лида добавила мягкий черный свитер крупной вязки и стеганую непромокаемую жилетку на пуху. Жилетка была лимонная, как цыпленок, и в свете событий — неуместно жизнерадостная.
Убедившись, что гостья стала похожа на человека, хозяйка проводила ее к Луке и Егору, которые ждали за столом в большой комнате.
Здесь по обитым старой вагонкой стенам были развешены многочисленные рога и трофейные головы. Олени, кабаны и выдры оловянно пялились на гостей. По носу серого облезлого волка ползала крупная моль.
— Бывший муж охотником был. До всего, — поджав губы, объяснила тетя Лида, тяжело уселась на табурет, поставив костыль у стола, и сердито уставилась на Луку. — Рома, если я уже пять минут не задаю тебе вопросов, это не значит, что я на старости лет перестала быть любопытной. Вчера-то, когда звонил, все из меня выпытал, а сам…
— Я сам знаю не больше, чем вчера. Только вот компанией обрастаю.
— В кои-то веки вокруг тебя приличные люди, — саркастически заметила тетя Лида, повернулась к Егору, подперла рукой подбородок и вздохнула буднично: — Ладно, погиб по-дурацки, а встал-то ты зачем, Егор?
Егор запрокинул голову, оскалился и закашлял. Насте понадобилась пара секунд, чтобы понять — это он смеется.
