Они уже целиком сожгли объемистый бак горючего и сейчас добивали другой. Километры наматывались на километры и сплошной лентой уносились под днище джипа, растворялись в пространстве и успеха не приносили: ни следов фуры, ни следов водителя…
– Та-ак, – вновь подавленно пробормотал Стефанович, стер с лица что-то клейкое, мешающее не только смотреть, но даже дышать, застонал, потом, приходя в себя, угрюмо пожевал ртом и потыкал пальцем в пространство, приказывая «быку»: – Давай, братуха, еще быстрее!
Тот пошевелил затекшими плечами.
– Темно уже…
– Я тебе сказал – быстрее, значит – быстрее! – скулы у Стефановича сделались белыми от внутреннего бешенства. – Вперед!
А на улице было уже совсем темно, ничего не стало видно; лес за обочиной превратился в черную рваную стену, которую можно было пробить только днем, ночью эту крепость не взять. Дорога, освещенная мощными галогеновыми фарами, неожиданно сделалась узкой, темнота сдавила ее с двух сторон, она опасно подступала к машине. Казалось, еще немного – и темнота сомкнется совсем и тогда окончательно выдавит машину с дороги.
– А он, этот ваш водила, не мог угнать фуру и скинуть товар каким-нибудь барыгам из Лужников? – осторожно поинтересовался «бык».
– Не мог, – жестко, не разжимая губ, ответил Стефанович, уничтожающе глянул на «быка».
«Бык» невольно сжался и вновь покорно приник к рулю.
Поиски пропавшего Рогожкина продолжались.
Армен Шахбазов нагрянул в ангар вместе со своими помощниками – тремя молчаливыми, коротко остриженными парнями в добротных кожаных куртках. То, что кожа на куртках не турецкая, было видно невооруженным глазом. Не только вблизи, но и на расстоянии. Шахбазов за своими людьми следил, требовал, чтобы они одевались по моде, негласно утвержденной московскими воровскими авторитетами.
И если авторитеты бригаду Шахбазова не знали, то с самим бригадиром были знакомы довольно хорошо, и кое-кто из них – такие, как Михась, Дед Хасан, Сильвестр, знали Шахбазова хорошо. Величали его коротко и просто, выделив в кличку первую половину его фамилии – Шах.
Шах, как и другие уважаемые авторитеты, имел некую жалованную грамоту, которую можно было считать официальным воровским кодексом, иногда ее перечитывал и приятно поражался мудрости и справедливости всех десяти пунктов этой грамоты. Ксерокопию грамоты Шах всегда носил с собой, иногда, случалось, доставал ее и заставлял провинившегося читать вслух.
«Братва!
1. Будем справедливы друг к другу и благожелательны.
2. Не применяйте удавки – это пресекать.
3. Не ведите разборов, выслушав только одну сторону.
4. Не позволяйте до выяснения обстоятельств подымать руку или ногу.
5. Ведите разборки в здравом уме.
6. Не гоните из хаты несознательно или незначительно оступившихся. Этим помогаем ментам. Из этой массы отверженных менты делают прессхаты, где ломают Воров и порядочных Арестантов.
7. Впервые попавшим в тюрьму объясните правильный образ жизни Дома нашего.
8. Не спрашивайте за вольные дела, за исключением мусорских.
9. Не спрашивайте строго с малолеток, до определенного возраста они ведут несознательный образ жизни.
10. Уделяйте внимание и интересуйтесь на этапах, кто откуда и куда идет? Кто из людей где сидит? Транзиты – это наши дороги.
В общем, если есть неясности, то обращайтесь к Ворам или достойным для решения вопросов. За несправедливость ответственнен каждый»[1].
Шах хорошо помнил пункты этой записки, и в том числе пункт третий – насчет разборов. Справедливость – прежде всего. Иначе люди не будут уважать человека, допустившего несправедливость.
Он подошел к Каукалову, взглядом скользнул по капитанским звездочкам, прикрепленным к его погонам, улыбнулся краем рта, поскольку хорошо знал цену этим звездочкам, прокатал что-то во рту – будто бы разжевал свинец, и спросил невнятно, словно этим металлом у него был набит весь рот:
– Это ты последний видел арнаутовского внука?
У Каукалова от этого голоса все сжалось внутри, он неожиданно почувствовал себя загнанным в угол, ему захотелось отвести взгляд в сторону от этого страшного человека, подступившего к нему с несколькими низколобыми молодцами. Но что-то внутри воспротивилось этому; он понял, что глаза отводить нельзя, и, сжавшись, став меньше ростом, бесстрашно глянул в лицо Шахбазову. Ответил:
– Похоже, что я.
Шахбазов вновь улыбнулся краем рта, было в этой кривоватой, едва приметной улыбке сокрыто что-то хищное, беспощадное.
– Рассказывай! – потребовал он. – Где, что, как, когда, с кем, при каких обстоятельствах?
