Это был Леонтий Рогожкин. Следом за Леонтием шел Коля Синичкин. От машины, закупорившей горловину замкнутого пространства, в котором происходила расправа, шли еще два человека. В руках у седого, с резко очерченным морщинистым лицом, загорелого крепыша, похожего на Шаха, в руках был автомат. За ним следовал человек, с которым Каукалов боялся встретиться глазами – водитель, сумевший остаться живым. Ох, как ненавидел, как опасался сейчас этого человека Каукалов!
– Си-и-и! – засипел он, ткнулся грудью и подбородком в землю, будто его кто-то ударил в спину, сплюнул под себя кровь и неожиданно увидел щель, в которую можно было забраться и спастись.
Хоть и приземисты были заморские фуры, а все равно под ними оставалось пространство – собака могла запросто пробежать, – вот сюда и нацелился Каукалов. Взвизгнул, вытянул по-гусиному голову и кинулся к центральной фуре. Если он успеет нырнуть под нее, переползти на ту сторону – он спасен!
Намерения Каукалова разгадал седой крепыш с автоматом – он точно просчитал действия пленника и опередил Каукалова на несколько секунд – проворно прыгнул вперед и ударил бандита ногой под грудную клетку. Каукалов задавленно вскрикнул, чуть приподнялся и левым плечом врезался в грязную железную станину, проложенную по низу фуры для прочности.
Станина отшвырнула Каукалова на землю, он, стеная от боли, перевернулся на спину, потом на живот, и откатился в сторону, на то место, с которого стартовал.
– Си-и-и! – Каукалов вывернул голову и посмотрел на застывшего в столбняке напарника. – Илюша! Илюша! – плачуще засипел он. – Стреляй, Илюша!
Но Аронов не сдвинулся с места, губы на белом его лице заплясали, на шее задергался кадык, а глаза сделались влажными.
Каукалов поморщился, распахнул окровавленный, с разбитыми губами рот, вновь засипел надорванно. Каукалов понимал, что шансов на спасение остается все меньше и меньше. И как только Илюшка этого не осознает.
Он попытался приподняться на локте.
– Си-и-и! Стреляй!
Но Аронов стоял как истукан.
– Ма-ма! – неожиданно чисто вскрикнул Каукалов и умолк, будто его поразило это простое, понятное каждому с детства слово.
– Надо же! – усмехнулся седой крепыш, покрепче сжал руками автомат. – Маму вспомнил… Когда убивал Мишку Рогожкина, маму не вспоминал, а сейчас вспомнил… Сука!
– Я не убивал, я не убивал, – зачастил Каукалов. У него вновь прорезалась речь.
А он и впрямь не убивал дальнобойщиков, он лишь привязывал их к деревьям и оставлял загорать на морозе.
– Надо же! Маму зовет! – Седой нехорошо усмехнулся, неверяще тряхнул головой. – Надо же!
– Ма-ма, – послушно повторил за ним Каукалов, поморщился – его пробил первый болевой удар, хотя он до сих пор не понимал, что лишился руки, пребывал в странном состоянии некоего защитного шока. – Ма-ма!
Мать, находившаяся в Клязьминском пансионате, почувствовала в эти минуты, что с ее сыном что-то происходит: у нее начало щемить сердце, а в горле спекся тяжелый каменный ком. Некоторое время она металась по комнате, несколько раз останавливалась у окна – ей показалось, что по бетонной дорожке, ведущей к корпусу, идет ее Жека, но выщербленная бетонная тропка была пуста, и Новелла Петровна, горбясь, будто старуха, отходила от окна, снова металась по комнате.
Несколько раз, не контролируя себя, она вскрикнула, но собственного крика не услышала – все заглушал тяжелый звон, прочно поселившийся в голове… Наконец она, усталая, с измотавшимся сердцем и частым дыханием, обессиленно повалилась на старенький продырявленный диван, откинулась на бугристую, с выпирающими пружинами спинку и заплакала.
А сын ее в это время тоже плакал: размазывая оставшейся рукой слезы на лице, кривил губы в молящем плаче и просил:
– Не надо… не надо… Не надо в меня стрелять! Ну, пожалуйста!
Но выстрелы прозвучали вновь.
Настя приложила ружье к плечу и в ту же секунду, почти не целясь, выстрелила.
Пуля попала в Каукалова. Он отлетел метра на два в сторону от «канарейки», завалился на спину. Открыв рот, безуспешно попытался захватить губами хотя бы немного воздуха, – у него внутри все горело, этот огонь надо было обязательно потушить, но мышцы не слушались его. По лицу пробежала судорога.
– Си-и-и, – выскользнул из Каукалова слабый вздох, по лицу опять пробежала судорога, и Стефанович, обрывая мучения Каукалова, дал по нему короткую очередь из автомата.
Пули превратили голову Каукалова в бесформенную, сырую, красную котлету, он несколько раз дернулся, забрызгав все вокруг кровью, и затих.
– Все. Больше этот парень не будет пакостить на этом свете, – сказал Стефанович, пнул тело Каукалова ногой.
Подошел Леонтий, вгляделся в сырую мясную котлету на месте лица убитого. Что он хотел увидеть? Или понять, видимо, что-то очень важное для себя, потом приставил к голове Каукалова ствол ружья и тоже выстрелил – точку в этом деле поставил.
– Правильно, – одобрил Стефанович, – контрольный выстрел – штука святая.
Леонтий, передернув затвор ружья, выстрелил еще раз.
– Хватит, – одернул его Стефанович, – не жги попусту патроны. Он уже готов.
