Снег тем временем шевельнулся справа от березки, вспух легким облаком, и Стефанович опять дал короткую очередь по сугробу, потом всадил несколько пуль чуть левее и чуть правее его, стараясь захватить побольше пространства, послал струйку пуль вперед, стараясь обложить Аронова, но тому пока везло…
Аронов слышал, как пули, рождая в снегу радужный свет, с шипеньем входили в холодную, упругую плоть то в одном месте, то в другом, рвались в снегу и стихали там. Илья сдавленно всхлипнул, остановился, сжался в комок, поняв, что сейчас нужно затаиться, переждать, – ведь не век же они будут торчать на обочине Минского шоссе!
Ему не хватало воздуха, боль и неудобство причинял кислый тяжелый комок, образовавшийся в желудке, комок этот распирал Аронова изнутри, вызывал в ушах громкий звон. Аронов скорчился еще больше, и его неожиданно вырвало…
В какой-то миг он потерял бдительность, задыхаясь от рвоты, приподнялся чуть и тут же снова нырнул вниз.
Но этого легкого неосторожного движения оказалось достаточно, чтобы Аронова засекли сверху, с обочины шоссе.
Прозвучала короткая автоматная очередь, она точно попала в цель – целых три пули прошили Аронова насквозь.
Умирая, он задышал часто, зубами вгрызся в окровавленный снег, съел его, позвал мать, потом отца и заскулил подбито, жалобно…
В это время прозвучал еще один выстрел, ружейный. Стрелял Леонтий.
Не будучи опытным стрелком, он тем не менее всадил тяжелую пулю из своего ружья прямо Илюшке Аронову в голову. Череп Аронова взорвался, словно шар, начиненный гремучим газом, из-под снега в воздух выбрызнул жидкий красный сноп, и Аронов перестал существовать.
– Лихо! – Стефанович по достоинству оценил выстрел Леонтия.
– Что будем делать дальше? – спросил Егоров.
– Для начала уберем мешок с говном, – Стефанович ногой приподнял дерюжку, которой был прикрыт труп Каукалова. – Сбросим его в лес – пусть обживается тут. Надеюсь, на новом месте будет вести себя лучше… – на лице Стефановича дернулась мышца, он подошел к Насте, безучастно стоявшей в стороне с ружьем в руках, тронул ее пальцами за плечо. – Ты держись, Настюха!
Настя никак не отреагировала на фразу Стефановича.
Тело Каукалова вместе со старой, провонявшей бензином дерюжкой отволокли в лес, забрали из бокового кармана куртки запасную обойму с патронами, из нагрудного кармана – красное удостоверение с российским гербом, выписанное на имя… впрочем, Стефанович даже смотреть не стал в удостоверение, щелкнул корками, будто капканом, и сунул себе в карман.
– Тело засыпьте снегом, – приказал он Леонтию и Левченко, – и поехали в Москву. Теперь там у нас дела, не тут…
Ольга Николаевна Кличевская решила в этот день вернуться домой пораньше: муж уехал на два дня в Подмосковье на специальную базу, где тренировались милицейские боевики, как стали теперь называть разных омоновцев, собровцев и прочих, и ей хотелось провести вечер и ночь не одной.
Она вспомнила о Каукалове, ей вдруг захотелось увидеть его. Не Илюшку, этого смазливого еврейчика со слабыми задатками интеллекта, а Каукалова – грубоватого, низколобого, с тяжелым подбородком и белыми от страсти глазами. На него иногда забавно было смотреть в постели: Каукалов старался, словно новичок на молочной ферме. Впрочем, «новичок на молочной ферме» – это слишком круто. И непонятно.
Она набрала номер телефона пункта разгрузки, как по бумагам структуры проходил ангар, подозвала старшего, пожалев, что нет старика Арнаутова… Старик Арнаутов, как сообщили ей, благополучно скончался в своей квартире и был похоронен на кладбище в одной могиле с внуком.
Нет, жаль все-таки, что нет деда Арнаутова. Это был настоящий организатор, все остальные перед ним – так себе, пыль, пух, ветер, шелупонь.
– Шелупонь, – с удовольствием произнесла Ольга Николаевна полублатное словечко, на губах у нее возникла сожалеющая улыбка, красивое лицо сделалось печальным.
Но она мигом преобразилась, когда услышала голос бугая, спросила коротко и сухо:
– Люди с Минского шоссе вернулись?
– Нет еще.
– Когда ожидаете?
– Ну-у… – бугай замялся, – может быть, через нас, может быть, через два…
Ольга Николаевна не стала слушать его, повесила трубку. Нервно похрустела пальцами. Набрала номер телефона Шахбазова.
– Слушай, Шах, – сказала она, – что у нас за дурак работает в пункте разгрузки? На месте Арнаутова.
– Сейчас посмотрю… – некоторое время в трубке что-то пусто потрескивало, потом вновь очень близко от Ольги Николаевны послышался голос Шахбазова: – перевели мы его с Велозаводского рынка. Бригадиром у «шестерок» был. Фамилия его Гудков, кличка – Локомотив, – и поинтересовался осторожно: – а что, собственно, случилось, Ольга Николаевна?
– Ничего, – она вновь похрустела пальцами. – Есть такое понятие – некомпетентность. Уберите этого Гудкова со склада, чтобы не раздражал.
– Выходит, мы рано его повысили, Ольга Николаевна?
– Выходит, рано, – голос Ольги Николаевны сделался резким, она раздраженно бросила: – Уберите его немедленно, – и с грохотом швырнула трубку на рычаг.
