Попугай разговорную речь хватал на лету, но когда Левченко попробовал обучить его простой фразе «Прошу пожаловать к столу», ничего не получилось, Чика показал себя настоящим чурбаном. Левченко даже воскликнул в отчаянии: «Ну что мне делать с тобой, таким тупым?!». И тут, к его удивлению, попугай вслед за ним произнес довольно чисто:
– Ну что мне делать с тобой, таким тупым?
От восторга Левченко даже захлопал в ладоши. Попугай не замедлил воспроизвести и этот звук.
Иногда попугай запоминал фразы намертво, и выковыривать их из птичьего мозга было сложно. А некоторые фразы воспроизводил раза три-четыре, а потом забывал. Так произошло и со случайно подцепленными словами: «Ну что же мне делать с тобой, таким тупым?», но, как ни странно, они скоро выветрились из Чикиной головы, стерлись, будто мелодия со старой пластинки.
Через час Левченко был в областной госавтоинспекции. Принимал его подполковник с живым сочувственным взглядом и твердым волевым подбородком, какой обязательно должен иметь сотрудник внутренних дел.
– Ну-с, внимательно слушаю вас, – спокойно и доброжелательно проговорил подполковник, предложив Левченко стул.
Тот рассказал подполковнику все, что с ним произошло, ничего не утаивая.
– И что же вы от нас хотите? – спросил подполковник.
Левченко даже приподнялся на стуле.
– Как что?
– Да, что? – прежним спокойным и доброжелательным тоном спросил подполковник.
– Права, естественно.
– Права вы не получите, пока идет следствие.
– Да оно давным-давно уже закончилось.
– Это в Москве закончилось, а у нас оно только началось. Вы же в Калининграде прописаны?
– В Калининграде.
– По закону уголовные дела должны вестись по месту проживания, – подполковник улыбнулся тонко, едва приметно, словно сожалел о том, что настырный посетитель не знает таких простых вещей.
Подполковник лгал: по закону уголовное дело должно вестись по месту преступления – где оно было совершено, там и положено его расследовать. Но подполковник точно понял натуру Левченко и был уверен: тот ни на секунду не усомнится в том, что ему будет сказано, и никогда не станет это проверять.
С досады Левченко ударил кулаком по колену, помотал головой, будто от боли.
– Но я же должен работать!
– Работайте на здоровье. Вам этого никто не запрещает. Наоборот, мы это будем только приветствовать.
– А как мне работать без прав? Я же шофер! Кто разрешит? – его захлестнула жгучая обида, даже глаза покраснели, а голос задрожал, будто у ребенка, которого незаслуженно наказали родители.
– Пока не разберемся во всем, пока уголовное дело не закроем – права вы не получите, – спокойно, доброжелательно проговорил подполковник. – Все понимаю, но… – он развел руки в стороны, показав Левченко свои пухлые, мягкие, розовые, будто у дамочки из бухгалтерии, ладони. – Очень сочувствую…
Левченко не сдержался, всхлипнул, поспешно затянулся воздухом и встал со стула.
– Что же мне делать? – растерянно спросил он.
– Только одно – ждать. Уголовное расследование завершится, бог даст, благополучно, и мы вам выдадим новые права, – подполковник, улыбаясь, приподнялся на стуле, давая понять, что аудиенция закончена.
– Что же делать, что же делать, что же делать? – словно заведенный бормотал Левченко некоторое время, потом кивнул подполковнику и нетвердой походкой вышел из кабинета.
Улыбка сползла с лица подполковника, уступив место озабоченности, и он потянулся к телефону. Поднял трубку, несколько секунд держал ее на весу и смотрел на свою руку как на некий посторонний предмет. Рука была мощной, покрытой жестким светлым волосом, с цепкими длинными пальцами. Набрал номер московского телефона. Приветливо расплылся лицом, услышав в трубке мелодичный женский голос.
– Алло, это Москва? Мне, пожалуйста, подполковника Кли… Да, это я, подполковник Моршков, – проговорил обрадованно и в следующий миг добавил с легким сладким придыханием: – Здравствуй, родная Ольга Николаевна… Здравствуй, моя ненаглядная Олечка, здравствуй, хорошая… – он, наверное, мог продолжать до бесконечности, но Ольга Николаевна оборвала его, и Моршков, чуть пригасив улыбку на лице, стал докладывать: – Значит так. Только что был… этот самый, Левченко…
Левченко в это время стоял в коридоре, прислонившись лбом к оконному переплету, – его оставили силы, и он никак не мог двинуться к выходу.
Неожиданно за тусклой серой дверью кабинета, из которого он только что вышел, послышалась его фамилия, и Левченко неуклюже развернулся на нее, сделал вперед маленький рахитичный шажок и в следующий миг остановился: понял, что его никто не звал, просто речь за дверью шла о нем…
– Как и договорились, Ольга Николаевна, я сделал Левченко от ворот поворот. И сколько времени надо, столько он и будет видеть права, как собственный хвост… Нет, нет, сидит он на крючке плотно, не выскочит. У нас, в Калининграде, не то, что у вас в Москве, у нас осечек не бывает, Олечка! Не бойся, не бойся, не промахнусь. Хотелось бы увидеться… Когда? Попробую как-нибудь нагрянуть в Москву… Как позовешь, так и нагряну. Есть, есть… Чао! – Моршков громко чмокнул губами трубку и положил ее на рычаг.
