Под Римом, в маленьком городке, славящемся древним горбатым виадуком, они загрузились «ширпотребом», как Стефанович полупрезрительно величал одежду, обувь, косметику, и прямиком, стараясь как можно реже останавливаться, отправились в подмосковную Апрелевку, где находились склады одной процветающей фирмы, владеющей в российской столице двумя рынками и тремя универмагами, разгрузились там. Затем снова встали под погрузку в Зарайске, взяли «вонючий груз» – покрытые плесенью, закисшие кожи, испортившиеся на местной обувной фабрике, отвезли на Урал – по дороге все дивились, кому же такая гниль нужна, но выступать не стали, переместились в Екатеринбург и вновь всей колонной подрулили к грузовой стреле.
В общем, в Лиозно Рогожкин появился лишь через восемнадцать дней – худой, усталый, но довольный собой – ему нравилось, когда много работы. Много работы – это полный кошелек денег. В крайнем случае – наполненный хотя бы наполовину. А деньги сейчас Рогожкину были нужны, как никогда: он уже подумывал о женитьбе на Насте…
Хотя, если быть честным, в предстоящей перспективе его огорчало одно – с дальними дорогами придется расстаться. Семья и ремесло дальнобойщика не совместимы.
Помывшись, побрившись, почистившись, он выскочил на улицу и из телефона-автомата позвонил Насте на работу – своего телефона у Рогожкина не было.
– Это я, – сказал и чуть не задохнулся от прилива нежности.
– Вернулся? – голос у Насти от радости даже зазвенел.
– Ага, – глупо улыбаясь, не в силах совладать с волной восторга и тепла, ответил Рогожкин.
– А дальше куда?
– Дальше в Болгарию.
– Счастливый, – вздохнула Настя, – там тепло, светит солнце…
– В Болгарии уже вряд ли светит, а вот в Италии – да.
Они говорили еще некоторое время, явно наслаждаясь друг другом, а если и замолкали, то молчание это было для них красноречивее, выразительнее всяких слов.
Едва они закончили телефонный разговор, как Рогожкин снова позвонил Насте.
– Я к тебе сейчас приеду, – объявил он.
– Сюда? В автобусный парк? Не надо. – В голосе Насти послышалось смятение, и Рогожкин понимал ее: горластые, языкастые, беспардонные водители, привыкшие лаяться с милиционерами, спекулянтами, с разным ворьем, с «зайцами» и зубастыми бабушками, могут вогнать в краску кого угодно. – Да потом мы с тобой только что обо всем переговорили, – сказала Настя.
– Только что, да не только… Я уже соскучился. – Рогожкин подивился тому, как трудно у него рождаются слова. – Очень хочется повидаться. Хотя бы на минуту.
– Вечером, Миша. Все вечером. Давай пойдем в кино?
– Ладно… Пойдем, – неохотно и одновременно счастливо проговорил Рогожкин, – в кино пойдем. Я так давно не видел тебя… Целых восемнадцать дней… Привез тебе подарки.
– Спасибо, Миша. До вечера.
Рогожкин еще несколько секунд подержал замолчавшую трубку в руке, словно бы надеясь снова услышать Настю, но не услышал и тяжело вздохнул…
Ненастье в Хургаде – явление кратковременное. Когда утром Каукалов выглянул из бунгало, то невольно зажмурился от ошпаривающе яркого солнца, покрутил ошеломленно головой и нырнул назад.
Растолкал Майю.
– Вставай! Пора на море!
Та нехотя раскрыла глаза, потянулась со сладким стоном:
– А это самое… Песок, снег… Чего там на улице? Холодно же!
– Так холодно, так холодно, что запросто можно обжечься. Даже кожа слезет с задницы, если ее неосторожно подставить такому солнцу. Оч-чень холодно.
Майя снова застонала, потянулась и закрыла глаза.
– Не могу. Не хочу. В конце концов, на отдыхе мы или нет?
Через час компания в полном составе все-таки выползла на пляж. Здесь, прямо на песке, были возведены настоящие папуасские шатры, сплетенные из тростника, глядящие острыми макушками в синее небо, около шатров стояли тяжелые деревянные лежаки. Минут двадцать компания полежала на солнце и задымилась. Вначале в тростниковую тень нырнули девчонки, потом – Аронов, прихлопывая себя по обожженным бокам, последним – Каукалов. Он выдержал дольше всех.
– Народ! – воскликнула Майя. – Мажьте быстрее спину, иначе я действительно облезу!
Каукалов ловко и быстро растер ладонью кокосовое масло, звонко хлопнул Майю ладонью по аппетитному месту – будто на доске перепрыгнул с одной волны на другую.
Майя ему нравилась. Но, надо заметить, Катя нравилась тоже. Катя хоть и походила на Майю внешне, но характер имела совсем иной. У Майи, в ее колючих выражениях, в неумении или нежелании стесняться, в угловатости, которую она обрела, похоже, специально. Особенно это проступало, когда она хотела подчеркнуть собственную независимость, – слишком часто появлялось что-то мужское, грубое, а Катя была этого лишена напрочь. Катя была женщиной до мозга костей, не допускала резких выражений и хлестких выпадов.
Вот и сейчас она со скрытым недоумением посмотрела на свою подругу, потом перевернулась на спину, глянула вверх, где сквозь переплетенные тростниковые стебли просвечивало обесцвеченное небо.
– Загорать можно прямо в этом шатре, – сказала она, – не выползая на песок.
