В нормальных условиях такое проявление божественного вмешательства заставило бы глубоко задуматься солдат, в массе своей суеверных, как и обычные люди. Но теперь их недовольство только усилилось. Последнее подтверждение того, что дальше тянуть нельзя – как будто Тулл нуждался в каких-то подтверждениях, – было получено с новостями из Ара Убиорум, где располагался лагерь, еще служивший местом размещения Первого и Двадцатого легионов, принимавших участие в мятеже вместе с Пятым и Двадцать первым.
Тулл как раз находился в конторе квартирмейстера, перечисляя необходимое его подчиненным снаряжение, когда в дверь влетел ветеран, один из помощников квартирмейстера. Зубов во рту у ветерана было не больше, чем в пасти у новорожденного ягненка.
– Во имя Юпитера, вы новости слышали? – Заметив Тулла, он сконфузился, быстро отдал честь и пробормотал: – Прошу прощения, старший центурион, я тебя не заметил.
– Ничего страшного. – Тулл остался доволен; солдат отдал ему честь, как и надлежит, а этого удостаивались немногие командиры. Он обвел взглядом квартирмейстера и присутствующих. – Мы все хотим знать, что случилось. Говори.
– Из Ара Убиорум по реке только что пришел корабль. В последние дней десять там было жарче, чем в преисподней. Германик уехал в Верхнюю Германию умиротворять легионы, а в это время в лагерь из Рима прибыла сенатская комиссия. К тому времени, когда Германик вернулся, солдаты были в панике. Они думали, что комиссия приехала казнить зачинщиков мятежа, поэтому ворвались в принципию и захватили легионных орлов. А потом взяли в заложники жену Германика и его сына-младенца.
«Проклятые глупцы», – подумал Тулл, закрывая глаза.
– Они не пострадали? – спросил он.
– Благодарение богам, нет, старший центурион, – ответил ветеран. – Солдаты любят Агриппину и Калигулу слишком сильно, чтобы навредить им. Когда их освободили, Германик в целях безопасности отослал их в Августу Треверорум. Легионеров потрясло, что он доверил свою семью не римлянам, а чужакам, пусть даже и верным. Когда на следующий день Германик обратился к солдатам и упрекнул, что они не выполняют свой долг перед Римом, те сразу повиновались и сдались. Зачинщиков мятежа схватили и передали легатам легионов.
– Полагаю, их казнили? – спросил Тулл, холодея от мысли о том, скольких предстоит казнить здесь, в Ветере.
На лицо беззубого ветерана легла тень.
– Говорят, казнили около сотни, старший центурион. Арестованных заставили подняться на помост и встать перед своими бывшими соратниками. Трибун зачитывал приговор и спрашивал у легионеров, виновен такой-то или нет. Если солдаты решали, что виновен, его сталкивали с помоста в толпу, и легионеры сами убивали его.
Представить творившуюся там дикую картину было нетрудно. Тулл почти слышал мольбы о прощении одних и звериный рев охваченных жаждой крови других.
– И то же самое будет здесь? Что сказал посыльный?
В наступившей тишине было слышно, как солдат нерешительно переступил с ноги на ногу.
– Не знаю, господин.
Зато Тулл знал. Германик не мог и не хотел покарать два легиона и оставить без наказания два других. Приказав квартирмейстеру доставить все необходимое на следующий день и пригрозив неприятностями за неисполнение, центурион ушел. Пришло время поговорить с остальными командирами его когорты и солдатами.
Новости распространялись быстрее, чем пожар на сеновале. Повсюду Тулл видел группки легионеров, переговаривающихся негромкими голосами. Люди ходили от казармы к казарме, вызывая товарищей. За время мятежа он привык к возмущенным взглядам, но сейчас, за время короткой прогулки, перехватил их не менее дюжины. Кто-то даже бросил в спину «проклятый центурион», но пока он оборачивался, солдат уже нырнул в двери своей казармы. Тулл решил было последовать за ним и найти обидчика, но тут же понял, что рисковать не стоит. Уверенности в успехе поисков не было, а бессмысленное вторжение в чужую казарму могло только накалить обстановку. Меньше всего он хотел вызвать вспышку недовольства, которая вызывала бы еще один мятеж.
Тулл кожей чувствовал злобные взгляды, которыми провожали его из крошечных окошек, замечал, с какой неохотой ему уступали дорогу или с небольшой, но все-таки задержкой отдавали честь. Беда надвигалась. Насилие стало неизбежным. Единственное, чего не знал Тулл, так это чья кровь прольется – командиров, рядовых легионеров или тех и других. Сомнений уже не оставалось: разбираться с заводилами мятежа нужно немедленно.
