Ревякин засомневался в этом, но мнение свое, разумеется, высказывать не стал и пошел следом за Юрием.
Перед ними был длинный узкий коридор с кафельными стенами и полом. Окон не было, свет попадал внутрь только через несколько открытых дверей. Судя по всему, эти двери вели в склад, на кухню, в бытовку.
Атаман миновал их и уже хотел войти в обитую дерматином дверь с надписью «Директор», как она сама распахнулась и оттуда выкатился полноватый седовласый мужчина.
— Привет, Джохар! — воскликнул Терпухин.
Мирзоев остановился, прищурил глаза, не привыкшие к полумраку коридора.
— Ничего себе! — удивился он. — Кого я вижу! Атаман, я не думал, что ты когда-нибудь покажешься в этом городе. Ну, и что ты хочешь?
— Чего я хочу? Так, переговорить надо бы.
— Ну давай поговорим. Я же тебя знаю, ты не отвяжешься.
— Это точно. Да и я тебя знаю: как только что серьезное — времени нету, жена рожает, дети на дороге.
— Ну, только не заводись! — Мирзоев говорил практически без акцента.
— Я не завожусь. У меня на самом деле важный вопрос.
Джохар покачал головой:
— Ладно. Только имей в виду — у меня дела. Я, в отличие от тебя, не так уж и свободен.
— Ладно, только не надо мне читать лекцию о том, что есть тунеядство. Хорошо?
— Пошли! — махнул рукой Мирзоев.
Они вошли в ту дверь, за которой вкусно пахло готовящейся едой.
Кухня была тесноватой. В ней размещались три электрические плиты, гриль, электрический мангал и еще чертова уйма всяких приспособлений, многие из которых Ревякин даже не смог толком определить. Между всем этим инвентарем курсировали люди — повара, рабочие, официанты. В углу, возле раковин, громко болтали о чем-то посудомойки.
— Ну, так что у тебя? — спросил Мирзоев.
— У меня конкретный вопрос: кто убил четверых молодых кавказцев в течение полутора месяцев?
Мирзоев развел руками:
— Ты, уважаемый, с кем-то меня путаешь. Наверное, с самим Аллахом. Потому что только Аллаху ведомы тайные деяния людей. И вот как раз он мог бы дать тебе ответ. Но не даст.
— Почему это? — усмехнулся Терпухин.
— Потому, что ты — не правоверный. Аллах разговаривает только с тем, кто верен ему.
Атаман сжал губы.
— Так, хорошо. А если обойтись без теософии? Если по-простому?
— По-простому? Изволь. Я не знаю, кто это сделал. Просто не знаю. Если бы знал, постарался бы добраться до подонка. Потому что у нас тут люди живут в страхе. И не знают, к кому обращаться, чтобы их защитили. Молодежь не ходит по улице в одиночку даже днем. Понимаешь?
— Понимаю, не дурак. И даже верю — по глазам вижу, что не врешь. Но вот еще вопросик: а ты, часом, не знаешь, кем были убитые? Или, может, на родню их у тебя есть наводки?
— Наводки — это в ментовке. У нас тут такого не водится.
— Ладно, — раздраженно прервал Атаман. — Давай без глупостей. Я тут не для того, чтобы упражняться в красивых словах! Мне нужно знать, кем были убитые. Понимаешь меня?
Мирзоев резко развернулся и в упор посмотрел на Атамана. Ревякин подумал, что такого взгляда ему бы не выдержать. Чеченец, казалось, вколотил в Терпухина два заостренных штыря из темного камня.
— Юрий! Ты разговариваешь со мной каким-то странным тоном. Почему я должен отвечать тебе, если ты или оскорбляешь меня, или угрожаешь? Я могу промолчать, потому что ты — не милиционер и не тот, кем был год назад. На тебя тоже нашлась управа.
— Джохар, я все-таки задал вопрос.
— А мне все равно. Потому что я не намерен тебе отвечать. Да и что я могу ответить? Я не знаю, кто были эти несчастные.
Атаман вздохнул и опустил глаза. Мирзоев действительно оказался для него чересчур крепким орешком.
Но вдруг Терпухин схватил с ближайшей плиты горячую сковородку и, прежде чем кто-то успел что-нибудь сообразить, ударил ею по спине Мирзоева. Коротким злым пинком чеченец был уложен на разделочный столик. Джохар плюхнулся на его металлическую поверхность и заверещал.
— Ты что, умом тронулся? — гаркнул Ревякин.
— Прикрывай! — в тон ему ответил Терпухин.
Ревякин, оглядевшись, понял: надо действовать. Он выдернул из кармана пистолет. Появление в руке у него оружия заставило присутствующих попятиться. Хотя у многих в руках появилось свое оружие — у одного большой мясницкий нож, а у другого — скалка для раскатывания теста. Правда, эта скалка была в длину сантиметров семьдесят, а по толщине, пожалуй, с руку Мирзоева.
— Бросили все на пол! — приказал Ревякин.
Никто не спешил ему подчиниться. Следователь нажал на спусковой крючок. Пистолет оглушительно бабахнул, и пуля звонко впечаталась во что-то металлическое на стенде с посудой.
Этот аргумент оказался очень действенным.
Ревякин, только что от всей души желавший разорвать Атамана на куски, внезапно ощутил странный жгучий азарт. Такой, что руки зачесались пальнуть еще разок. Следователь подавил в себе этот рефлекс.
Между тем Атаман продолжал свой «допрос третьей степени с пристрастием».
— Еще раз спрашиваю, кто они были?
— А!! Ой!! Я же говорю, не знаю! — кричал Мирзоев. — Я не могу знать всех, кто приезжает в Сочи! Знаю, что все — из Чечни! И все! Больно, перестань!
Терпухин все еще держал на спине Мирзоева раскаленную сковородку.
