Охота на сурков полностью

— …Об аресте Джаксы? Ничего. Я же говорил тебе, я не стал показывать телеграмму из Югославии. До тех пор пока существует, должна существовать великая надежда, пока мы надеемся, что Гюль-Бабу быстро отпустят на свободу… Ведь правда? Ведь правда, дед?

Куят опять откинулся назад. Судя по движениям его усов, усов «древнего прусса», он что-то жевал, хотя еще не притронулся к еде. А потом вдруг спросил со зловещим спокойствием:

— Скажи-ка, милый мой мальчик, почему ты считаешь, что эта надежда должна существовать?

Я вскочил.

— Да потому что эти мерзавцы не осмелятся сгноить в тюрьме человека, который заставил… сме-яться… полмира…

Старый Кавалер тропиков протянул ко мне свои большие руки в слоновьих складках.

— Пожалуйста, пожалуйста, Требла, перестань волноваться, это бесполезно… Сядь. Подкрепись немного. Хочу тебе разъяснить, что я предпринял за последние дни в связи с этим ужасающим делом.

Я перевел дух.

— Поэтому ты, как видно, и вызвал меня сюда?

— Что?

— Для того чтобы разъяснить.

— Н-не только для этого. Мы должны ждать… Ждать и потягивать это белое винцо. А теперь перекуси.

Он торопливо налил себе вина, и его жест впервые напомнил мне де Колану. В ту секунду, когда я брал у деда бутылку, скрытая дрожь его руки, подобно электрическому разряду, передалась моей руке (да, кардиограмматик из Кура не зря требовал от Куята воздержания). Я скороговоркой сказал:

— Прогну прощения за то, что я, как законченный невежа, налил только себе и…

— Твое здоровье, камрад Австрияк, — прервал меня Куят, — «всех французов мы по пузу». — Дед говорил с преувеличенно раскатистым «р», резко дергаясь верхней частью туловища словно марионетка. Когда-то он, видимо, подслушал эти интонации и подсмотрел эти движения у двоюродных братьев Кирасировой доченьки. И снова во мне пробудилось воспоминание о Гауденце де Колане, о той сцене, когда он производил меня в своего фукса.

Над нашими головами вдруг раздался непонятный шум, на который мой хозяин не обратил внимания. Но скоро опять что-то взревело, до нас донесся треск и режущие слух звуки, но их живо убрали, после чего полилось грациозное модерато Жака Оффенбаха — баркарола из «Сказок Гофмана».

— Что, собственно, происходит там наверху? — спросил я, показав на потолок рюмкой, опять, наполненной доверху.

— Там наверху происходит мой Сабо.

— Кто это Сабо?

— Венгерский еврей. Гений-самоучка, радиолюбитель. Соорудил над моим «орлиным гнездом» некую «опытную станцию». Понятно, на мои деньги. И опять же архиподпольно. В нашу преступную эпоху волей-неволей становишься мошенником.

По словам деда, Шандор Сабо усердно работал над своим изобретением — портативным тайным радиопередатчиком, с помощью которого намеревался включаться в радиопередачи гитлеровцев, в их оргии словоблудия. И не просто создавать помехи. В отличие от великого множества изобретателей Сабо, по мнению деда, не был фантазером. Он заверил Куята, что сконструированная им игрушка сможет «встревать» в передачи даже такой мощной станции, как немецкая радиостанция «Дойчландзендер», перебивая их своими репликами и музыкой.

— В сентябре к нюрнбергскому партийному съезду в Великогермании мой венгр хочет преподнести им сюрприз; мы действуем не столько неправдами, сколько правдами. Представляешь, в самый разгар их лая мы вдруг читаем твой короткий памфлет, едкое двустишье, выразительное и лаконичное… У тебя есть что-нибудь подобное в запасе?

— Сожалею, но мои пародии не короче песен «Илиады».

— Не годится, это должно быть что-то вроде: «Дойдем до ручки скоро, коль не прогоним Гитлера и его свору…» Я говорю сугубо приблизительно. Ты ведь так можешь?

— Боюсь, что нет.

— А не то мы влезаем в их речугу, передав начало Пятой симфонии Бетховена. Татата-там! Татата-там! — пропел дедушка звучным голосом. — Или прерываем нескончаемую истерическую болтовню вегетарианца-людоеда божественной баркаролой Оффенбаха.

— Той самой, какую гений-самоучка сейчас записывал? Но почему именно баркаролой?

— Во-первых, это моя любимая ария. А во-вторых, — дед хитро подмигнул, — во-вторых, ее сочинил стопроцентный неариец.

— Кстати, этот милый печальный Монтес Рубио похож на Жака Оффенбаха.

— Неужели? Он родом из Гренады. Рассказал мне, что его предки были мараны, а также мавры. Слышал ли ты, что на юге Испании евреи и арабы создали единую культуру и что жили они душа в душу до тех пор, пока не попали в беду из-за святейшей инквизиции… И те и другие.

— Да.