— В семнадцатом году фрейлейн Седине Куят было семнадцать. Сединхен, наша единственная дочка, примерно одного возраста с тобой, сын мой. Я уже тогда жил в Луциенбурге, и, э-э-ээ, в гости ко мне приехал Джакса, и, хотя с той поры прошел всего двадцать один год, у меня ощущение, что это было сто лет назад. Я сказал моей девочке: оставайся в Швейцарии, Вильгельм Второй сумеет проиграть войну и без твоей помощи. Вот что я сказал, но все знатные кузины Сединхен со стороны матери щипали корпию для немецких госпиталей, поэтому и Седина рвалась в Германию — щипать корпию. В конце концов вместе с Владетельной принцессой — моей супругой — она отправилась в Баден-Баден, щипала там корпию и познакомилась на променаде с отпускником, который на время покинул бойню под Верденом. Это был Каролус фон Кверфурт, обер-лейтенант Майских жуков — так звали в прусском Берлине стрелков-гвардейцев. Кирасирова доченька не возражала против скоропалительного военного брака, ей безумно льстило, что семейство Кверфуртов в родстве с семейством Мансфельд-Коллоредос. Но я сказал Седине: детка, бога ради, не выходи замуж за военного, а уж тем паче в разгар войны. Твоего стрелка очень даже просто могут подстрелить. Седина канючила, а ее маменька скулила до тех пор, пока я не сказал: поступайте, как знаете, мои дорогие. Так Седина вышла замуж за стрелка-гвардейца, он ее настиг, но не прошло и двух месяцев, как его самого настигла судьба. В образе шрапнели. Я не мог удержаться и сказал своей Гельме: видишь, что получается, когда девицы щиплют корпию. Но Седине я ничего подобного не говорил — она ждала ребенка, — наоборот, обращался с ней подчеркнуто ласково. Зато она становилась peu à peu — с каждым днем — все неласковей. Победоносный мир на деле выглядел совсем иначе, чем его представляли: «Людендорф[183]-у-святого источника-немецкой-силы». И уж совсем иначе, чем его себе представлял сам Людендорф. Ты видел когда-нибудь моего зятя, калеку номер один, видел Каролуса Кверфурта?
— Не видел.
— Достойное зрелище. Седина целых четыре года возила его в инвалидной коляске и нянчила близнецов-младенцев военного времени. Операция за операцией, ортопеды, хирурги-косметологи. Все это оплачивал я, а не отечество. Тем не менее из инвалидной коляски Майского жука в отставке извлечь не удалось. И конечно, он стал неузнаваем, несмотря на то что ему вырезали из его же зада куски кожи, чтобы залатать лицо. Но надо сказать, что привязанный ремнями к анатомическому столу, словно живой труп, Каролус переносил все муки с завидным мужеством, без жалоб!.. О друг мой, больно смотреть на этих немцев. А сейчас они уже опять загоняют самих себя и весь мир в пресловутое горнило войны…
— Под предводительством австрийца, заметь-ка!
— Беда!.. Ну так вот, веселенькие времена инфляции Седина провела с храбрым калекой. Но лишь только Берлин охватила «лихорадка чарльстона», мадам Кверфурт явилась ко мне и сказала: «Дедушка, — в ту пору моя многолетняя карьера деда еще только начиналась, — дедушка, мне двадцать три, и я очень сексапильна, — она так и сказала, — я тоже люблю танцевать чарльстон, поэтому и хочу развестись». Я ответил милой даме: сперва была корпия, а за ней последовал чарльстон. Каролус не возражает, сказала Седина, он согласен с тем, что я не должна убивать свою молодость на такую тягомотину. Да, Седина выразилась именно так, я бы очень хотел… ну, да ладно. Молодая особа развелась якобы из-за нарушения супружеской верности, причем наш кавалер-пруссак, то есть полураздавленный Майский жук, взял вину на себя.
— Знаю.
