— Вот видишь, все дело в расстоянии. В кабинете, в башне, я могу кое-что предпринять, но далеко не все… поэтому я решил на следующий день после моего семидесятилетия поехать в Берлин — столицу Пруссии, туда, где стояла моя ржавая колыбель. — Отвернувшись от меня и повернувшись к загадочной картинке, Куят встал навытяжку и угловато-вялым жестом воспроизвел так называемое «римское приветствие». Это приветствие по-ребячески тщеславные итальянские фашисты как-никак почерпнули из истории Древнего Рима; что касается «новых германцев», подражавших им во всем, то у тех оно выглядело несравненно более неуклюжим и наглым.
На повернутую в профиль тюленью голову деда падали блики от светящегося янтарного столика; кончик его пушистых усов торчал из-за щеки, и, когда Куят заговорил опять, так и не опустив выброшенной вперед руки, ус шевельнулся.
— Я не испытываю страха смерти, но знаешь, чего я боюсь? Я боюсь быть за-му-чен-ным-до-смер-ти. Вот, что меня пугает, несмотря на мои семьдесят лет. А они установили за мной слежку.
Там наверху Сабо опять поставил пластинку, и до нас донесся бархатный тенор, исполнявший начало баркаролы, внезапно голос оборвался. Наконец-то Куят опустил руку.
— Камерный певец Рихард Таубер, пять лет назад его еще носили на руках в Берлине. А потом он должен был бежать в Лондон.
— Кто установил за тобой слежку, дедушка?
— Нацисты, — Куят грузно опустился в кожаное кресло, — прошлым летом я случайно выглянул из башни и увидел электромонтера телефонно-телеграфного узла, он карабкался на своих «кошках». Я заметил, что он долго проторчал на одном из столбов, на которых протянута телефонная линия от тартарского почтамта к Луциенбургу. На следующий день я случайно увидел того же самого человека на том же самом месте. Еще через день опять. Мне показалось подозрительным, что этот тип все время трудится один, и я решил посмотреть на него через свою старую стереотрубу; в верховьях Шингу я когда-то наблюдал через нее индейцев племени шаванте, безобидных людоедов. И кто же предстал передо мной во всей своей красе? Увы, не безобидный людоед, а нацист из Давоса.
— Ты его знаешь?
— Видел его рожу за несколько недель до этого. В курзале немецкого военного санатория в Давосе. На съезде союза истинных немецких патриотов за границей, на котором я также присутствовал. — Дед хитро подмигнул мне. — Ах так, подумал я, ты, дорогой соотечественник, стало быть, подслушиваешь мои телефонные разговоры? И послал Пфиффа в Тартар, предупредив, чтобы он шел окольным путем. И вот откуда ни возьмись у столба выросли два жандарма и схватили самозванца-монтера. — Дед опять вяло хихикнул. — Но с того дня у меня появилось инстинктивное отвращение к дневным телефонным разговорам… Однако, несмотря на все, я решил поехать ради дела Джаксы в Берлин, там на Бендлерштрассе у меня есть дружки. В Верховном командовании вермахта сидят два двоюродных брата Кирасировой доченьки, вернее, один двоюродный брат и один племянник, который служит в штабе резервной армии. Кроме того, я знаком с одним из начальников криминальной полиции в Берлине, это он помог мне выудить Зигфрида Хеппенгейма из концлагеря Ораниенбург. К сожалению, у меня нет знакомых в Вене… Ты знаешь, где находится отель «Метрополь»?
— Живописно расположен на Дунайском канале, хорошо виден, когда едешь с Ротентурмштрассе.
— Знаешь, чья там сейчас резиденция? Гестапо города Вены. И как ни печально, но у меня в «Метрополе» нет ни единой знакомой души.
— Зато у меня есть.
— У те-е-е-бя? — спросил дедушка, растягивая гласные.
— Подонок по имени Лаймгрубер, гауптман Лаймгрубер.
— От слова «грубый»?
— Бог его знает от какого слова.
Пока я рассказывал деду содержание длинного, написанного от руки послания Штепаншица и моего краткого ответного письма, Куят пребывал в одной и той же позе, он как бы окаменел и превратился в слух.
— Вот-как-вот-как! Стало быть, насчет немецкого паспорта ты не шутил. Стало быть, этот Лаймгрубер использовал этого Штефаншинского — или как его там величают, — чтобы заманить тебя «домой в рейх». А ты ответил на его предложение цитатой из «Гёца фон Берлихингена». Вот и все?
— Да.
— Ну тогда, тогда, видимо, попытка заставить Лаймгрубера заняться делом Джаксы не удастся.
— Да, и я задаю себе вопрос… а теперь и тебе… совсем другой вопрос, — действие эфедрина еще не кончилось, и я чувствовал себя возбужденным и одновременно оглушенным, словно был под наркозом; может быть, оттого я и отметил впервые за долгое время тихую пульсацию во лбу. — Не могло ли так случиться, что Лаймгрубер уже занялся этим делом?
— Что ты хочешь сказать?
— Не могло ли так случиться, что именно он, он отдал приказ об аресте Гюль-Бабы
