Члены «Комитета» жиденьким хором поют allegro vivace из комической оперы «Царь и плотник». Вместо дирижерской палочки Леопольд Хабингер — прежде (всего-навсего три месяца назад) помощник режиссера в «Театр ан дер Вин» — взмахивает резиновой дубинкой. И Грюнцвейг поет, загаженный жеребцом, и Нойгрёшль, прежде (всего-навсего три месяца назад) популярный комик Народного театра, Нойгрёшль…
Одним из секретов его успеха у публики была легкость движений при известной тучности; теперь он напоминает полупорожний мешок. Ночь в карцере далась ему тяжело. На обвисшем рыхлом лице кое-где видны кровоподтеки, словно пятна краски. Рот у певца широко открыт, что его не только уродует, но и полностью преображает. Вполне уместно задать вопрос, но ни один человек не задаст вопроса, под угрозой наказания вопросы запрещены): может, он загримировался под клоуна, этот Нойгрёшль?
Горячей струей бьет моча. Пауль Астор стоит под самым брюхом жеребца, Пауль Астор, конферансье, которому некогда бурно аплодировали больше за элегантность, чем за остроумие, до пояса залит конской мочой (но и на шаг не смеет отступить, под угрозой наказания это запрещено).
Вот она, вот она, задуманная штандартенфюрером СС Гизельгером Либхеншлем потеха. Эсэсовцы хихикают; вслед за ними опыта ради хихикнул кое-кто из команды капо, составленной в основном из «зеленых» (профессиональные преступники). Либхеншль, эта конная статуя, впервые оглядывается назад. Шепоток по рядам «…акса…акса…» замирает на губах заключенных. Ни один человек не улыбается, не слышно ни смешка, ни тем более хохота. А ведь капо, эти «подопытные хихикалы», доказали, что в нынешнем особом случае смех разнообразия ради не воспрещен. Не только поощрительная, нет, поощряющая, ободряющая ухмылка штандартенфюрера, казалось, говорит: эй вы, враги нации, грязные свиньи, на сей раз разрешаю, хохочите, хохочите во всю вашу тысячекратную глотку! Но над плацем царит великое молчание, и даже у эсэсовцев смех застревает в глотке. А им бы по долгу службы досыта нахохотаться над задуманной самолично штандартенфюрером потехой, но потеха почему-то не клеится. Всему виной самообладание. Самообладание, которое сохраняет еще не переодетый, не пронумерованный новичок, заключенный номер Икс.
И как нарочно, помер Икс не сводит глаз именно с певца Нойгрёшля, с его разбитой в кровь физиономии, смахивающей на скверную маску клоуна. Номер Икс, которого все знают и которого почти никто не видел без грима. Номер Икс с его характерным, в глубоких морщинах лицом неутомимого ученого и манерами скромного человека, владельца поместья, номер Икс, в котором ничего, ровным счетом ничего, не напоминает клоуна.
Короткое гуденье — лифт поднимается, долгое — спускается. Замогильный голос деда:
— Сабо, он кончил работать.
Мелькают шары — щелчок, но второго не последовало. Валентин ушел из яркого света в розоватые сумерки «змеиного» абажура, записал на доске очки; он, кажется, разыграл сам с собой партию до шестидесяти карамболей. Внезапно я вспомнил другую партию, партию, разыгранную двумя молодыми людьми на куда меньшем столе: Двумя Белобрысыми в отеле Пьяцагалли. Но об этом говорилось в предыдущей книге.
— Валентин, скажи… Гюль-Бабе… ах да, моему тестю… — Вот уж непривычное для меня слово, — долго пришлось страдать?
Валентин, продолжая что-то царапать на доске:
— Нн-нет.
Словно заботливый кельнер, предупреждающий желание клиента, я принес из кухни вторую бутылку пива, которую Валентин принял со словами:
— С вашего разрешения!
Вновь усевшись на ручку кресла, я не оглянулся, не посмотрел на Куята.
С высоты своего коня пакостник-штандартенфюрер демонстративно громко осведомляется у номера Икс:
— Ну, господин Джакса и Джакса и Джакса и Джакса, по вкусу ли вам пришлось музыкальное приветствие, подготовленное на нашем курорте вашими менее знаменитыми коллегами? Послушайте, разве это не мило с их стороны?
Помощник коменданта обратился на «вы» к заключенному! (Привилегия, которой пользуются очень немногие — два патера из монастыря Мельк[195] и протестантский пастор-антифашист[196].) Однако номер Икс не смотрит на всадника, пет, он смотрит на лошадь. И отвечает, как тугоухий тугоухому, тем самым хрипло-рыкающим голосом, которым гремел, отдавая команды на манеже:
— Буланый остынет, если его не обтереть!
