Шарфюрер Мерцхаз дернулся было, чтобы вмешаться, но Либхеншль взмахом хлыста удержал его; соскочил; широким шагом на негнущихся ногах, подражая тем самым своему фюреру, приблизился к номеру Икс, взвизгнул:
— А что, если бы вы, известный знаток лошадей, проделали это собственноручно!
— Почему нет! — рявкает номер Икс. — Вот господин Кейршик, мой знакомый по цирку Ребернига, мне поможет! Привет, господин Кейршик!
— Привет, г-г-г-господин Дж-дж-акса, — заикается побледневший заключенный номер 4329.
Опять Мерцхаз, долговязый выродок, скорчив злобную гримасу, пытается вмешаться. И опять Либхеншль небрежно отмахивается.
— Прекрасно! Почему бы номеру сорок три двадцать девять не помочь? Скребницу для Мьёльнира!
Князь Фуггер в Аугсбурге держал при своих лошадях конюха — полуеврея, который однажды в ресторанчике закатил пьяному «чистокровному арийцу», обозвавшему его «бастардом», пощечину. Наказание он отбывает в Дахау. «Фуггеров бастард» (так зовут его эсэсовцы) исполняет здесь обязанности конюха Либхеншля; в мгновение ока он подает скребницу.
Восьмилетний жеребец, неоднократно премированный участник скачек, — опасно своенравный конь. Исключая штандартенфюрера, к которому он привык, и «Фуггерова бастарда», он никому не дает сесть в седло. Он не кусает, он взлетает на дыбы и мощно бьет копытами; в полном смысле слова коварный конь, стоит кому-нибудь приблизиться к его крупу, бешено лягает. Уже трижды ничего не подозревающим новичкам отдавался злодейский приказ проверить заднее копыто Мьёльнира. Два новичка, получив сокрушительные удары в живот, скончались, третья жертва была отправлена в лазарет с тяжелым повреждением позвоночника…
Я слышу, как закряхтел дед, до меня доносится его приглушенный бас:
— Извините, Тифенбруккер, что я вас прерываю, но боюсь, я уже понял. Как все случилось. Этот, как его, Мюльнир или как еще…
— Саданул Гюль-Бабу копытом, — слышу я собственный голос. — Прямехенько в тот самый позвонок, его ахиллесов позвонок. Удивительно, но он это предвидел.
Голос Куята за моей спиной:
— Что еще за ахиллесов позвонок?
— В бытность Гюль-Бабы военным, когда он дежурил как-то в императорско-королевской тренерской школе верховой езды и жеребец нанес ему дьявольский удар в позвоночник. Правда, очень скоро Джакса снова сидел в седле, по впоследствии ему все-таки пришлось уйти в резерв. И еще долгие-долгие годы, во время длительных турне, в этом позвонке вспыхивала боль. Порой даже каждый вечер. Часто ему приходилось отказываться от выступлений. А однажды он сказал мне: «Это место еще сведет меня в могилу», — и очень дельно разъяснил: «Из-за постоянного, в течение многих лет раздражения у меня постепенно образуется карцинома. Работая, я всегда начеку, чтобы не упасть на спину. Но стукнуть меня когда-нибудь подковой в это место — все равно что тебе, Требла, в
Валентин с особым усердием натер мелом кий.
— Ошибаетесь, господа, это было вовсе не так.
А вот как:
Номер Икс и номер 4329 снимают с Мьёльнира седло. Заключенному Кейршику известна «скверная привычка» жеребца. По его лицу можно прочесть, что сейчас он попытается предостеречь новичка. Но прежде, чем он успевает открыть рот, шар-фюрер Мерцхаз орет:
— Заткнись!
Кейршик бледнеет еще больше. Однако Джакса уже почувствовал нервное подрагивание жеребца и многозначительно вскинул кустистые брови. Краска возвращается на щеки Кейршика.
«Фуггеров бастард» притащил два ведра воды. Джакса держит жеребца на коротком поводу. Кейршик окатывает водой его спину. Опытный конюх, он надевает скребницу как перчатку, чистит шею, правый бок, холку до крупа, плечо до щетки, и Мьёльнир, которого крепко держит Джакса, стоит, не шелохнувшись, не мешает ему.
И Мерцхаз тоже стоит, не шелохнувшись, не мешает. Не считая его приказание обязательным для себя, Джакса беспрерывно вполголоса увещает Мьёлышра, давая одновременно указания бывшему служителю цирка. Мерцхаз не вмешивается.
Неотесанный грубиян шарфюрер Мерцхаз — вот неожиданное открытие! — в конце концов тоже человек. Его родные или знакомые (а может быть, и сам он ребенком) во все глаза глазели в мюнхенском цирке Кроне на великого эксцентрика, хохотали над его номерами до упаду, бурно аплодировали ему, восхищались им. Память об этом так просто — раз-два! — со счетов не сбросить, и она, видимо, дает себя знать, несмотря на муштру. Вопросительный взгляд, который он бросает штандартенфюреру, остается без ответа. Либхеншль, наблюдая эту сцену с каким-то небрежением, напоминает карикатуру Цезаря Августа, следящего за боем гладиаторов со смертельным, по всей вероятности, исходом.
