— А сцену эту надо себе точно представить, — сказал Валентин, виртуозно проведя серию карамболей, — выстроенная в каре серая армия «зрителей из-под палки», в их рядах и «Фуггеров бастард», и члены «Комитета», кроме Яна Кейрхинка; тот — полосатый, обритый наголо — под наблюдением Джаксы чистит скребницей светло-желтого коня, точно безобидный арестант, переданный в распоряжение помещика для работы по хозяйству. А задник к сцене — липовая аллея едва ли, да, едва ли не идиллического поместья.
Две фигуры плохо вписываются в эту жанровую картину: пакостник-штандартенфюрер СС в парадном мундире стоит, зажав под мышкой хлыст и широко раздвинув ноги в лакированных сапогах, над его ничего не выражающим лицом — белесый череп, нашитый на черную фуражку, а рядом — долговязый, в черном мундире Мерцхаз… В отдалении кучка эсэсовцев; бездельники-часовые у пулеметов на деревянных башнях с интересом приглядываются к происходящему, двое даже смотрят в бинокли.
Мьёльнир позволяет номеру 4329 чистить себя вплоть до крупа, но тут вновь начинает вскидывать голову. Номер Икс подзывает коллегу, растолковывает, как держать поводья, и, набросив на коня попону, сам надевает скребницу, затем, тяжело переступая, подходит к лошадиному крупу и начинает (не затаился ли в складках его изборожденного морщинами лица слабый намек на улыбку, или это лишь кажется?) чистить задние ноги жеребца, от хвоста вниз до копыт.
Дважды взбрыкивает Мьёльнир. Но Кейршик железной рукой натягивает поводья, чем, видимо, лишает копыта их силы. А Джакса, стоя вплотную к животному, с поразительной для его возраста ловкостью, точно матадор, уклоняется от ударов.
Тут-то и происходит нечто заранее не предусмотренное. Язвительное хи-хи-хикание эсэсовцев замирает. Зато в рядах затерзанных узников вспыхивает невольный смех, подавить который нет сил, смех, рожденный ужасающе редкостным мгновением счастья.
(Валентин: «Жуть брала от этого смеха».)
— Молчать! — пронзительно вопит Либхеншль, наливаясь от натуги кровью.
Задуманная потеха, видимо, не удалась.
— Молчаать!!! — рычит точно эхо Мерцхаз, и эхо прокатывается над аппельплацем, тысячекратное эхо доносится из барачных проулков: «аа-аа-аа-аа!!!», прорезает глубокую тишину, воцарившуюся вслед за мгновенно оборванным смехом.
— Кто смеялся? — визжит Либхеншль.
Мертвая тишина. Пока наконец Мерцхаз не докладывает:
— Вся команда висельников, мой штандартенфюрер!
— Ах, вот как! Вот как! — взрывается Либхеншль. — Господа, кажется, полагают, что они в цирке?
Мертвая тишина.
Кейршик между тем уже оседлал жеребца.
— В ци-и-ирке… — повторяет Либхеншль внезапно изменившимся голосом. — Ведь вы же… вы же работали в цирке, не правда ли, господин Фрателлини и Фрателлини?
Из группы эсэсовцев доносится жиденькое хи-хи-хиканье, явно по долгу службы. Шарфюрер приказывает номеру 4329 встать в строй. Номер Икс остается рядом с оседланным жеребцом.
— А что, если… если вы покажете нам вашу легендарную высшую школу? Хотя такой заядлый враг нации едва ли достоин сидеть на моем несравненном Мьёльнире, личном подарке рейхешпортфюрера фон Чаммер унд Остена, да, господин дезертир семнадцатого года! Видите, мы хорошо информированы! Может, станете отрицать тот факт, что дезертировали в семнадцатом?
— Означает ли это, — вопрошает Джакса командирским тоном Полковода Полковина, — что я испугался ураганного огня?
У заключенного Тифенбруккера и, недодумать, у многих других засосало под ложечкой. Но помощнику коменданта вопрос, кажется, пришелся по душе, он разражается высокопарной речью:
— Вы уклонились — какой позор для бывшего кадрового офицера! — от защиты с оружием в руках священных интересов рейха и его союзников и хоть были на фронте, но всего лишь военным корреспондентом какой-то еврейской газетенки! Обратив свое перо в кинжал, вы ударами в спину пытались ослабить оборонную мощь кайзеровского рейха, за что вторично подверглись дисциплинарному взысканию и были разжалованы в солдаты. Вот тогда-то вы дезертировали в Швейцарию! Да, мы досконально изучили ваши мемуары! А в Швейцарии присоединились к международной шайке пацифистов, набежавшей туда со всего света! И даже завели в Цюрихе знакомство с заклятым врагом западноевропейской культуры Ле-ни-ным!..
Замогильный голос деда:
— Джакса встречался с Лениным в Цюрихе вовсе не в семнадцатом. А в тысяча девятьсот десятом году. Еще до того, как Владимир Ильич отправился в Копенгаген на конгресс Второго Интернационала.
И снова замелькали бильярдные шары…
— А теперь, — продолжает Либхеншль, — позабавьте-ка нас да покажите один из ваших хваленых трюков.
— Сделайте одолжение!
— Одолжение?
— Сделайте одолжение!
— Ваша готовность льстит нам, господин Растелли и Растелли! — Жиденькое одобрение эсэсовцев. — Но будьте начеку, чтобы мой великолепный конь, неоднократный призер скачек и охотничьих конкуров…
В этот миг заключенному Тифенбруккеру показалось, что Джакса выпрямился столь же быстро, сколь незаметно.
