На голове у хозяина пансиона красовалась черная шелковая ермолка, он был в люстриновом пиджаке (который, однако, не напоминал рыцарские латы); сквозь очки в никелевой оправе светились его глаза, смотревшие на меня со смесью недоверчивости и доброжелательства. Но поскольку я назвал себя Коланой, последнее, кажется, возобладало. Его седая бородка клинышком была на редкость жидкой, и Кацбейн все время поглаживал ее изящной рукой в кольцах, словно стеснялся, что бороденка такая жидкая. Он говорил по-немецки с довольно терпимым акцентом, только слог «их» произносил скорее как «ах». Про себя я отметил — существует известное сходство между произношением немцев, живущих в Швейцарии и считающих, что они говорят очень чисто, и произношением людей, с детства говорящих на идиш…
Очевидно, «салон» также обставили мебелью из обанкротившегося похоронного бюро… Интересно, подумал я мельком, может ли вообще такого рода заведение обанкротиться?.. Два букета из сухих трав и листьев только усугубляли первое впечатление.
— Садитесь, пожалуйста, господин Колана.
— Большое спасибо, право, не стоит. Я задержу вас не больше пяти минут.
Из окна я взглянул на печальный садик, на стол для пинг-понга — только игроков в пинг-понг никак нельзя было назвать печальными.
— Вы меня не задерживаете. Хотите кофе?
— Спасибо. Не надо.
— Может быть, съедите кусок пирога с маком? Или еще какое-нибудь лакомство?
— Нет, благодарю. Кстати, о лакомствах. Эта девушка — лакомый кусочек.
— Ее зовут фрейлейн Нюра Фейнлейб. Она из Кракова, — сказал господин Кацбейн необычайно мягким и доброжелательным голосом, — девушка намеревается эмигрировать вместе с родителями в Соединенные Штаты Северной Америки.
— Очень милая девушка.
— Еще бы. По случилось так, что у меня по пути в Геную остановился ученик раввина Цибебенер из Буковины, уже имевший палестинскую визу, и тут он увидел девушку. Что вам сказать? О Палестине уже не может быть и речи, молодой человек прыгает, как цадик, и ни с того ни с сего
— Знаю, конечно, — сват. На еврейских анекдотах я собаку съел.
Господин Кацбейн захихикал, не теряя, впрочем, солидности.
— Я считаю, что это великолепно, — продолжал я.
— Что?
— Что два молодых человека в эти скверные времена держатся как ни в чем не бывало.
— Скверные времена, ваша правда, — сказал господин Кацбейн, прикрыл рукой свою бороденку и внимательно поглядел на меня, еще не решаясь, очевидно, определить допустимые границы откровенности. На первых порах он не стал их особенно расширять. — Вы заметили эти лодки? — спросил он осторожно. — Уже два дня, как они ищут труп известного…
— Знаю. Хозяина типографии Царли Цуана, который в субботу ушел под воду. Или, вернее, въехал под воду.
— Ну вот видите, вы хорошо информированы. Скверные времена. Конечно, вы знаете также, кто въехал под воду первым, уже в ту среду…
— Как ни печально, знаю, Гауденц де Колана, адвокат.
— Да, я так сразу и подумал! Вы его родственник?
Я промолчал.
— Я так и подумал, что вы явитесь, чтобы присутствовать на похоронах.
— Собирался… но немножко опоздал к выносу… попал только на похороны… Вы же знаете, похороны были в Сольо и провожали только близкие.
— Вы, как родственник, в курсе, — с видимым удовлетворением констатировал господин Кацбейн. — Значит, вы знаете, что торжественные проводы умершего были довольно-таки чудные.
— Знаю.
— Изрядная путаница с завещанием.
— Знаю.
— Конечно, каждый на свой лад с ума сходит, лично я не нашел во всем этом ничего особенного. На мой взгляд, господин доктор де Колана был прекрасным человеком, всегда был. И оч-чень ловким адвокатом. Во всяком случае, он был им раньше, когда защищал мои интересы. Два раза. Блестяще защищал. Я уже двенадцать лет как швейцарский гражданин, — прибавил господин Кацбейн скромно, но с достоинством.
— Поздравляю, — сказал я.
— Ну а потом, позже, он стал чем-то вроде… чудака и слишком часто напивался.
— Знаюзнаюзнаю. Но в Энгадине такой уж климат, чудаки здесь растут как грибы после дождя.
— Вы правы. Климат славится во всем мире. Серьезный климат. А что до его зверинца — вы же знаете, он разводил спаниелей…
— Знаюзнаюзнаю.
— …и до всего прочего, то у нас здесь кое-кто считал, что он, бедняга, спятил. Но в моих глазах он не-е был ни беднягой, пи сумасшедшим.
— Да, он не был сумасшедшим. Я весьма ценю ваше понимание людей, господин Кацбейн. Именно потому для меня важны сведения, которые исходят от вас.
— Спрашивайте, господин Колана, спрашивайте.
— Я из Вены.
— К-о-о-о-му вы это говорите? Я сразу подумал: этот господин из семьи Колана, из ее венской ветви.
Я не стал спорить с господином Кацбейном, не сказал, что в свое время (в эпоху Юрга Иенача) Колана принадлежали не к австрийско-испанской партии, а скорее к французско-венецианской и что поэтому в их семье не могло быть никакой венской ветви.
— Скажите, какая Вена сейчас? — В голосе Кацбейна послышалась настороженность.
— Веселая Вена стала развеселым разбойничьим вертепом.
