Охота на сурков полностью

— «Я докажу господину обер-лейтенанту его жизнеспособность». В тот вечер — был февраль и стоял сильный мороз — фельдфебель отвез меня на извозчике к гостинице «Дунай». В хорошо протопленном номере нас встретила сестра Жозефина без формы — у нее был выходной — с шампанским в ведерке, патефоном и пластинками с цыганскими романсами.

— Значит, я все-таки была не первая.

— Чуточку терпения, Пола.

— Да, кстати, напомни мне потом о патефоне.

— Чуточку терпения, я сейчас кончу свой рассказ. Алкоголь был мне строжайше запрещен, но, оставшись наедине с веселой рыжеватой блондинкой, я подумал: куда ни шло, и выпил глоток шампанского, после чего проспал, кажется, часа три подряд.

— С этой сомнительной девицей из лазарета? И в таком состоянии? — Слегка покачиваясь на своих котурнах, Пола поднялась.

— Я могу сказать только одно: не знаю.

— Как это понимать?

— Наверно, я не спал с нею. Во всяком случае, в этом меня уверял, смеясь, золотильщик Штауденгерц. Я встретил его после войны в Вене, и он долго распространялся на сию тему. По его версии, в тот февральский вечер в «Дунае», в Гроссвардайне, я тут же погрузился в глубокий сон, напоминавший обморок. Но когда я проснулся, Вайсникс сказала — это я точно помню: «Радость моя, ты был просто великолепен, право же, ты сумасшедший любовник. Я никак не могла предположить, что ты такой ненасытный возлюбленный».

— Не-слы-хан-но! Проституткам доверяли уход за ранеными!

— Она вовсе не была проституткой. Пойми одну простую вещь: фельдфебель посвятил ее в свой хитрый план.

— План, достойный восхищения.

— Да, он бы-ы-л достоин восхищения. Подумай только: хотя я не помнил, спал я с медсестрой или нет, я надолго уверовал в то, что мне предстоит долгая жизнь. Я сказал себе: несмотря на черепное ранение, ты показал себя настоящим мужчиной.

— Ну и ну! Теперь, понимаю. Стало быть, она все это внушила тебе.

— Ясно одно: она внушила все это ему, внушила, что между нами на самом деле ничего не произошло.

— Кому?

— Штауденгерцу.

— Куда ты теперь клонишь? Не понимаю.

— Я клоню вот к чему: все покрыто мраком неизвестности. В ту пору у меня были тяжелые припадки посттравматической амнезии, провалы памяти.

— Стало быть, возможно, она действительно спала с тобой. Стало быть, вероятность того, что я была у тебя первой в лучшем случае fifty-fifty[313].

— Скажем, eighty-twenty[314]. Тогда в «Дунае» я, надо думать, был слишком слаб, чтобы совершать такие подвиги.

— Три месяца спустя, когда я встретила тебя в Тренчин-Теплице, ты уже не был слишком слаб для подвигов.

— Три месяца не такой уж маленький срок. Кроме того, Полари, меня воспламенил твой сладкий голос. Помнишь свой бенефис в курзале, где вы гастролировали? Ты исполняла Валенсию в «Веселой вдове».

Пола открыла узкий одностворчатый шкафчик на высоких ножках в стиле китайского рококо, куда был искусно встроен патефон; она поставила пластинку, погасила последние бра, и тут вдруг живой огонь камина завладел комнатой; поленья начали громче потрескивать, спаниель проснулся, покинул меня, покинул свое спальное место и уселся перед огнем, вперив в него взгляд. Отблески пламени падали на спаги, висевшего над камином; мне вдруг показалось, что он украдкой зашевелился. А потом вместо прелюдии раздалось шипение: тихонько спотыкаясь, иголка заскребла по диску, это была явно заигранная пластинка. Пола словно тень скользнула на кушетку и опять улеглась.