Да, в комнате зазвучал молодой Легар, Легар начала века, еще далекий от того, чтобы сочинять такой «кич», как «Страна улыбок», и уж тем более от того, чтобы стать одним из любимейших композиторов фюрера. Зазвучало и очаровательное мелодичное сопрано МОЛОДОЙ Полари, которая двадцать один год назад превратила меня, еще не созревшего юнца, в мужчину. На том лесном курорте в Карпатах это сопрано подействовало на меня, как афродизиакум, как любовное зелье, вливавшееся в уши. Огонь камина отражался в старинных инкрустациях чудесной кушетки в стиле рекамье, изображавших всевозможных зверей; стеганые подушки цвета резеды казались каскадом, освещенным восходящей багровой луной. Пола, грационая и воздушная, была словно создана для этого асимметричного ложа, личико ее смутно белело, и она выглядела совсем МОЛОДОЙ. Такой же молодой, как и ее «законсервированный» голос. Не знаю уж, нарочно ли она все это подстроила, но что-то у меня в душе все-таки всколыхнулось. Вообще я не сторонник «подогревания остывших чувств», но тут вдруг ощутил готовность поддаться былому соблазну. В последнее время «я видел слишком много смертей», и это «вызвало у меня жажду развлечений». Моя предприимчивость в «Мельнице на Инне» разлетелась в прах от выстрела из карабина. А здесь будто сама судьба решила: «ПОСЛЕДНИЙ исход для тебя — назад к ПЕРВОЙ», к маленькой Полари, которая почти достигла величия. Я уже собрался было сбросить свою вельветовую куртку и пояс с патронами, который оттягивал «вальтер», но искоса взглянув вверх, увидел, что в комнате присутствует третий.
Да, в комнате присутствовал третий — спаги Фарид Гогамела.
Может, это затрещали поленья?
А может, он издал тихий гортанный смешок… и чуть-чуть приподнялся над краем трактирного стола, у которого праздно сидел в своих шароварах? Передний угол стола со стаканом абсента оказался в тени, и стакана не было видно. Неужели из-за того, что спаги незаметно привстал, стакан упал и разбился на каменном полу трактира в Авон-Сюр-Мер в 1888 году?
Что это? Галлюцинации вышедшего в тираж бунтаря-австрияка?
Когда я покидал «Акла-Сильву», Пола поставила на диск патефона, встроенного в шкафчик в стиле китайского рококо, пластинку «Венская кровь». Поставила на полную громкость. Обоснование: и без того глуховатой Уоршлетте это навряд ли помешает. Зато Бонжур услышит. Правда, из-за моей ссоры с Йоопом не рекомендовалось «раздражать» слугу, но пусть по крайней мере Бонжур знает, что мадам и ее поздний гость до самого его ухода сидели в каминной и слушали пластинки. Тропа через Стадзерский лес — в эту светлую ночь заблудиться было мудрено — вела в Понтрезину, до нее было не больше часа ходу; миновав маленькое Стадзерское озеро, следовало идти наискосок, держась правой стороны до самой Плен-да-Чомы. А оттуда было рукой подать до Понтрезины… Плен-да-Чома? Где я слышал это название? Ах да. После второй встречи с братьями Белобрысыми на станции канатной дороги Кантарелла я увидел адвоката у дома на Шульхаусплац — в этот день он как ни странно казался совершенно трезвым, — адвокат отвез меня в своем «фиате» на почту в Понтрезину; только мы проехали Пунт-Мураль, как он махнул рукой в сторону Флацбаха и сказал: «Плен-да-Чома…»
Пола всучила мне светло-голубой вязаный шарф из своего зимнего спортивного гардероба и дала японский карманный фонарик, длинный и тонкий, как авторучка; я так и не признался, почему еще сегодня, во вторник, 21 июня, намереваюсь покинуть Энгадин (причина моего бегства была особая, а именно страх перед господином Бальцем Цбрадженом); я только пробормотал:
— Неясно, когда я смогу вернуть тебе эти вещички.
— Не беспокойся, эти «вещички» — прощальный подарок.
