— Дъявол, — выругалась она. — Ханне, почему ты молчала?
Ханне глядела на машины, которые извивающимся потоком стремились в сумерках к деловому центру.
— Я…
— Он тебя не заслуживает, — горячо перебила её Линда. — Я надеюсь, ты его выставила?
— Нет, но…
— Шутишь? Почему нет?
— Потому что. Ему негде…
— Об этом ему стоило подумать прежде, чем он во всё это ввязался, — оборвала Линда, энергично сигналя ветхому автобусу «Тойота» с разбитым задним фонарём. Потом она сделала глубокий вдох, потянулась вперёд и убавила мощность вентилятора.
Линда накрыла своей ладонью руку Ханне, её прикосновение было тёплым и мягким.
Против воли Ханне почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Эй, — сказала Линда. — Можешь пожить у нас, если хочешь. У нас тесновато — тридцать шесть квадратов, но ты можешь оставаться сколько пожелаешь.
Ханне молчала.
— Подумай об этом, — продолжала Линда. — И звони когда угодно. Даже посреди ночи, если нужно. Договорились?
— Договорились, — ответила Ханне, ощущая жгучий стыд от того, какую щедрость и сочувствие проявила к ней Линда.
А сделала бы Ханне то же самое для неё?
Когда Ханне пришла домой, Уве уже был там. В гостиной потрескивал в камине огонь, а из динамиков лились звуки джаза. Из кухни доносились ароматы розмарина и чеснока, а на мойке стояла полупустая бутылка кьянти. Рядом с ней лежал штопор, на острие которого всё еще сидела пробка, словно колбаска для гриля, насаженная на шампур.
Уве подошёл к ней. Он был одет в один из своих пуловеров — лохматый свитер горчичного цвета, который, как было известно Ханне, Уве получил в подарок на Рождество от своей матери много лет назад и который Ханне давно порывалась выбросить.
— Привет, — сказал он, неловко обнимая Ханне.
— Привет.
Она сбилась с толку, как частенько бывало в последнее время. Просто не успевала вписаться в очередной поворот.
«А что, сегодня — день объятий?»
Но прежде, чем Ханне успела что-нибудь сказать, Уве взял её куртку и повесил на плечики. Они прошли в кухню. Уве надел рукавицы и вытащил из духовки стейк из баранины, а затем выложил его на блюдо — остывать. Когда сок капал на горячий противень, тот шкворчал и шипел.
Фрейд завилял хвостом и уселся возле мойки, не сводя преданных глаз с блюда со стейком.
— Я подумал, что нам стоит поговорить, — сказал Уве.
— Ясно, — отозвалась Ханне, глядя на уродливую вмятину в стене.
— Вина?
— Да, спасибо.
Он взял бутылку и плеснул в бокал тёмно-красной жидкости. Потом поставил его перед Ханне, а сам устроился на стуле напротив.
— Эвелин не собирается оставлять ребёнка, — заявил он, и его лицо сморщилось, словно от боли. Глаза увлажнились, а нижняя губа задрожала.
— Вот как.
Уве помолчал пару мгновений и снова заговорил:
— Мы можем попробовать начать всё заново, любимая моя Ханне?
Он протянул к ней руку, и она непроизвольно взяла её. Его ладонь так тепло и знакомо покоилась в её руках. Сухая шершавая кожа, выступающие костяшки пальцев — всё это было такое родное, что Ханне не могла бы сказать, где кончается она и начинается он.
— Мне так жаль, — продолжал Уве, и Ханне решила — вот оно, раскаяние. Однако Уве продолжил свою речь со слезами в голосе:
— Я не понимаю… Она же сказала, что хочет сохранить ребёнка. Я сам этого не хотел, но постепенно стал привыкать к этой мысли.
Сердце Ханне куда-то упало.
Он в самом деле сидит здесь и плачет из-за того, что любовница не желает рожать его ребёнка? Когда сам он сотню раз говорил Ханне, что вообще не хочет иметь детей? Он оплакивает своего нерождённого ублюдка и в то же самое время уговаривает её начать всё заново?
— Мне было так плохо, — продолжал он, громко всхлипывая. — Так ужасно плохо. Тебе не понять, как всё это для меня непросто. Сначала эта беда с папой, теперь история с Эвелин. Господи, я не знаю, как выбраться из этого и жить дальше!
«А я знаю, — думала Ханне. — Я буду жить дальше, и буду жить с тобой, потому что так ведь поступают женщины, верно?»
— Ты считаешь, мне было легко? — спросила она вслух и выпустила его ладонь, думая над словами Линды.
Что Уве её не заслуживал.
Уве зарылся лицом в ладони и снова начал всхлипывать.
— Знаю, знаю, я вёл себя как идиот. Но я не виноват в этом, такой уж я есть. Когда я рос, отца не было рядом, и меня воспитывала гиперопекающая мать. Мне сложно выстраивать границы, ты же знаешь. Но я люблю тебя, Ханне. Я всегда любил тебя.
— Почему же тогда ты трахался с Эвелин?
Уве задрожал, но так и остался сидеть, закрыв лицо руками. На мгновение Ханне ощутила, как сладость триумфа разливается в её жилах. Она была жестока сейчас и знала это. Всё, что она сейчас чувствовала, — пьянящее удовлетворение, которое, подобно алкоголю, овладевало её телом. И подобно алкоголю, это чувство заставляло желать повотрения, желать большего.
Ханне устремила взгляд мимо Уве, в гостиную, где на стене висели жемчужная мексиканская маска и южноафриканский кисет — как напоминание о предательстве Уве.
Теперь Ханне знала, что нужно делать.
