Она должна сказать, что ей необходимо всё обдумать. Должна заставить его пережить ту же неопределённость, какую пережила она. Он должен узнать, что значит не спать ночами, глядя в темноте на летящие мимо окна снежинки. Терзаться от неведения, придёт ли она домой или предпочтёт провести ночь где-то в другом месте.
Она дала ему всё, чего он просил. Преподнесла саму себя на серебряном блюде, прямо как дурацкий стейк, который сейчас застывал у неё за спиной. Она не стала матерью. Она покорно поддерживала общение с его изысканными друзьями. Ходила на концерты, которые не хотела слушать, и терпела его бесконечный трёп о своём отце.
Ей и в самом деле стоило послать его на все четыре стороны.
Уве выпрямился и вытер слёзы с лица.
— Красавица моя, Ханне, — невнятно пробормотал он.
В это мгновение Ханне поняла, что её внешность — проклятие, потому что она возбуждает в мужчинах вожделение, о котором Ханне не просила и отвечать за которое не могла. Так чего на самом деле хотел Уве, и чего хотел Роббан? Человека Ханне или только тело Ханне?
Она взглянула на Уве.
Щеки мокрые от слёз, лицо искажено болью. Волосы завиваются на висках. А глаза — глаза умоляют её точно так же, как глаза их пса, который сидит и нервно подёргивает хвостом, переводя взгляд с хозяев на стейк и обратно.
— Хорошая моя, — жалобно проговорил Уве.
Но Ханне не нашла в себе сил простить и идти дальше.
И не хотела искать, если уж на то пошло.
— Не знаю, — проговорила она. — Я и в самом деле не знаю, есть ли у меня желание продолжать. Я собираюсь поехать в страну басков, погостить у Мии. И я хочу, чтобы ты подыскал себе другое жильё за это время.
К тому моменту, когда на следующий день Ханне в последний раз приехала в полицейское управление, она успела свыкнуться с мыслью о том, что её краткие гастроли в Госкомиссии окончены.
Роббан обошёлся с ней несправедливо, но у Ханне не было иного выбора, кроме как подчиниться. Она даже не рассматривала вариант пойти к его начальству или обратиться с жалобой в отдел кадров. Кто ей поверит, решись она рассказать о приставаниях Роббана тем холодным декабрьским вечером? А если и поверят, кого это вообще должно волновать? Как женщине, ей следовало отнестись снисходительнее к заигрываниям подвыпившего коллеги.
Во всяком случае, такой женщине, которая выглядела, как Ханне.
Она даже с Уве не могла этим поделиться.
Она не забыла его слов, сказанных в пылу спора.
Ханне думала о теле Анны Хёёг, найденном в квартире близ Берлинпаркен. Об окровавленном лице и шляпках гвоздей, торчавших из её ладоней. Думала о Бритт-Мари и об Эрике, её угрюмом сыне-подростке, с застывшим на прыщавом лице выражением отвращения, когда он передавал им коробку с вещами своей матери.
Ханне захлестнуло такое ощущение горя, что ей стало трудно дышать. Словно грудь стянули ремнями, а острая боль отдавалась в плечи и руки.
Ханне казалось, что она падает. Тонет в морской пучине, как Седна тонула в ледяных северных водах.
Когда Ханне складывала свои вещи в бело-голубой пакет универмага «Консум», её разыскала Линда.
— Поедешь со мной в Эстертуну?
Ханне подняла взгляд на широко улыбавшуюся Линду.
— А зачем тебе туда?
— Нужно проверить сведения с горячей линии. Поехали. Тогда мы с тобой ещё успеем поболтать.
Ханне в задумчивости поглядела на свой пакет.
Если по ком из этого здания она и станет скучать, так только по Линде.
— Хорошо, — согласилась она.
— Как дела дома? — спросила Линда, когда они уселись в машину.
— Она, в смысле, терапевт, не собирается оставлять ребёнка. Уве хочет помириться.
Линда фыркнула.
— Надеюсь, ты не сказала «да».
— Я сказала, что ему стоит подыскать себе новое жильё.
— Ты чертовски правильно поступила.
— А как дела у вас? — спросила Ханне, не в силах много говорить об Уве. — Как подготовка к свадьбе и всё такое? — добавила она.
— О, — воскликнула Линда и принялась взахлёб рассказывать о свадебном путешествии, которое они решили провести в Италии — там заметно дешевле, чем во Франции, а еда почти такая же вкусная. А потом Линда поделилась с Ханне, что недавно была у сестры на примерке платья.
— Мне нужно скинуть пару кило, — засмеялась она, хлопнув себя по животу. — Но платье — сказочное. Представляешь, на него ушло почти десять метров ткани!
— Ух ты, — восхитилась Ханне, разглядывая покрытые снегом ели, которые проносились мимо окна машины. Они были похожи на присыпанные пудрой пряники, расставленные кем-то по стойке «смирно» вдоль шоссе. Вдоль обочин тянулись высокие отвалы грязно-серого снега, похожие на бесконечно длинных змей, ползущих на север.
Линда вдруг посерьёзнела и прикусила губу.
— Чёрт возьми, Ханне. Я буду так сильно по тебе скучать.
— А я по тебе.
— Мы же можем иногда встречаться?
