Меня завели в боковой вход ратуши, и я поняла, где мне предстоит провести ночь. Тут уже не было аркад, только широкая стена с зарешеченными окнами. За дверью лестница вела вниз, в камеры задержанных, которые местные шутливо называли «господские покои» – именно здесь содержались обвиняемые в каких-то преступлениях представители высших сословий. Хотя я никогда не видела эти камеры, я испытала некоторое облегчение – в любом случае, условия тут лучше, чем в башне.
На подгибающихся ногах я спустилась по лестнице, и передо мной открылся сводчатый подвал с каменными стенами. В глубине подвала горел на стене факел, а рядом с ним, грея ноги у жаровни, сидел на лавке стражник, огромный, грузный, с косматой бородой и столь же косматыми волосами, скрывавшими лицо. На грубо сколоченном столе перед ним лежал хлеб, стояла кружка и виднелась толстая дубинка.
– В хорошую камеру, значит? – проворчал он, подхватил дубинку и махнул ею в сторону полукруглой приоткрытой решетки в стене.
У меня перехватило дыхание: за решеткой оказалось еще одно помещение, узкое, темное, с низким потолком. Настоящая дыра! На голом полу в углу была насыпана солома, в другом углу стояло пустое ведро для испражнений. Больше ничего.
Мне развязали руки и втолкнули в камеру. Пошатнувшись, я упала на солому и услышала, как за мной закрывают на три замка решетку. Остальные стражники удалились, остался только здешний охранник.
– Доброй ночи, – буркнул он, отворачиваясь.
– Подождите! – воскликнула я. – У вас не найдется одеяла? Тут холодно и сыро.
– Может, тебе еще бокал красного вина поднести? Или запеченную с травами утиную ногу подать? – хмыкнул он, сворачивая за угол.
Дрожа, я сняла вымокшую до нитки накидку и чепец и развесила все на прутьях решетки. Сразу стало еще холоднее. Я зарылась в солому, но это не помогло. Перед моим внутренним взором возникло лицо Орландо, на мгновение в душе вспыхнула надежда – и тут же угасла вновь. Я понимала: он далеко от меня, как звезды на небе. Как же мне пережить эту ночь?
– Эй, девочка… – Стражник вернулся. – Вот, возьми.
Он протянул мне между прутьями решетки свернутую лошадиную попону.
– Спасибо, – пробормотала я, укутываясь.
От попоны несло плесенью и конским потом, зато под ней было тепло. На меня вдруг навалилась усталость, голова отяжелела, думать ни о чем не хотелось. Я услышала, как охранник с чавканьем ест свой хлеб, и в животе у меня заурчало. После его громкой отрыжки воцарилась тишина, и я уснула от изнеможения.
– Что ж, теперь ты под моей опекой, Сюзанна. Как я того и хотел.
Брат Генрих сидел передо мной за столом в удобном кресле, мне же пришлось стоять. Рядом с приором устроился молодой человек, вежливо представившийся мне как нотариус Гремпер, капеллан из Равенсбурга.
Рано утром меня привели в Малый зал ратуши. После исполненной кошмаров ночи и скудного завтрака – небольшой миски овсянки – я едва держалась на ногах. Но ни за что на свете не стала бы просить приора дать мне стул.
– Не думай, – с нарочитой приветливостью продолжил брат Генрих, – будто тебя заточили в камере в наказание, ибо вина твоя еще не доказана. Нет, ты здесь для твоей же собственной защиты и охраны.
Я молчала, чувствуя, как во мне пламенеет ненависть.
– Так значит, молчишь? Ни словечка радости от встречи со мной? Понимаю. – Он прищурился. – Послушай, Сюзанна. Тебя привели сюда, чтобы ты пролила свет на кое-какие обстоятельства. Тебе стоит воспринимать наш разговор как дружескую беседу, без каких-либо юридических формальностей. Итак, я спрашиваю тебя: как ты считаешь, почему ты здесь?
Я прикусила губу.
– Вот видите, Гремпер. – Брат Генрих ткнул в мою сторону узловатым указательным пальцем. – Вот так ведут себя женщины, когда дело доходит до правды. Замкнутые, неблагодарные. Даже по отношению к старому другу семьи.
– Может, нам принести госпоже Зайденштикер табурет? Не хватало еще, чтобы она упала, – предложил Гремпер.
– Уж не сочувствие ли слышу я в вашем голосе? Дорогой мой нотариус, вы же сами знаете, как следует обращаться с ведьмами.
– Ведьмами?! – в ужасе воскликнула я.
– Смотри-ка, теперь мы разговорились! – Брат Генрих ухмыльнулся.
В этот момент дверь распахнулась и в зал вошел румяный мужчина в черном подбитом мехом шаубе[161] с серебряными цепочками на груди. Взглянув на меня с подобающего расстояния, он не без приветливости в голосе сообщил:
– Я городской советник Мартин Беклин, судья на этом процессе.
Брат Генрих досадливо поморщился.
– Разве мы не договаривались, что мы с нотариусом проведем первый разговор с подозреваемой наедине?
– Не при таких обстоятельствах, инквизитор, – невозмутимо ответил советник. – Ведь речь идет о дочери уважаемого гражданина города, и я хочу составить собственное представление о подозреваемой.
– А еще она дочь ворожеи и самоубийцы! – отрезал приор.
Пошатнувшись, я вынуждена была схватиться за край стола. Покачав головой, советник принес из угла зала стул и поставил рядом со мной.
