Да, по меньшей мере с тех самых пор, как в среде дворянства утвердилась показная и лживая куртуазность, женщинам стали выказывать уважение, коего они по природе своей не достойны. В городах женщины получали все больше прав, отчего все становилось еще хуже. Вдовам гильдейских мастеров даже дозволялось управлять мастерскими, но к чему такое могло привести, когда они даже не могли прочесть Священное Писание, не говоря уже о том, что им не дарована ясность рассудка? Для Генриха Крамера переход многих набожных женщин в ряды бегинок и еретичек был лишь логическим следствием такого чрезмерного обилия свобод.
После службы приор задержался у главного алтаря, в то время как его собратья вышли в клуатр. Опустившись на колени, он взглянул на измученное тело распятого Спасителя и тихо взмолился:
– Возлюбленный Господь, Иисус Христос, уже избавил Ты меня от власти демона, так почему же дозволяешь Ты, чтобы диавол в облике женском вновь и вновь искушал и одурманивал народ? Молю Тебя, смилуйся над творениями Твоими, именем Твоим заклинаю, спаси нас, мужчин, от искуса и погибели, придай нам сил противиться скверне. Аминь.
И вдруг он услышал ответ Искупителя:
– Обратись к труду твоему, брат Генрих, и исполни свой долг!
Благодарный за такие слова, Крамер опустил взгляд. Как верно! Единственным, что помогало от искушений мирских, был тяжкий духовный труд. Это Генрих понял еще во времена своей учебы в гимназии. Образованность, начитанность, способность облекать мысль свою в слова, как в речи, так и на письме – вот что его отличает. И, полагаясь на этот дар, он хотел наконец-то создать что-то великое, что-то, что давно уже зрело в нем – всеобъемлющий, всесторонний опус о злодеяниях ведьм и борьбе с оными, произведение, которого так не хватало всему христианскому миру. И тогда во всех немецких землях мирские судьи будут единодушны в противостоянии своем этому сатанинскому бичу нашего времени, а он сам, доктор Генрикус Инститор, заложит тому краеугольный камень.
Генрих поднялся с колен. Решено – в начале лета он отправится в Рим. И не только испросит благословения у понтифика на создание нового ордена для борьбы с ведьмами, но и поделится с ним своими мыслями о задуманном им манускрипте. Крамер знал: с этого произведения начнется новая эра инквизиции, не больше и не меньше.
Я стояла у могилы моей матери, гладя кончиками пальцев безыскусный деревянный крест. В этой земле покоились и родители моего отца, и их родители. Мертвые были терпеливыми слушателями.
Излив душу матушке об ужасном происшествии с приором две недели назад, я стала часто приходить сюда. После каждой службы в церкви. И когда у меня было время после покупок на рынке.
Мертвые не задавали лишних вопросов. Мертвые не упрекали меня. Они давали мне выплакаться, не обвиняли во лжи и утешали молчанием своим.
По прошествии нескольких дней после моей встречи с братом Генрихом отец и знать не хотел, что случилось со мной в кухне его дома. Он приказал мне ни с кем не говорить об этом и в дальнейшем сторониться приора. «Если об этом прознают, во всем обвинят тебя!» – вот что он мне сказал.
Мысленно обняв маму на прощание, я направилась по залитому солнцем двору церкви Святого Георгия к воротам у церковного портала.
С другой стороны переулка из гимназии вышел почтенный старик в длинной темной мантии ученого.
– Исидора Севильского[128] можете оставить пока что себе. – Зычный голос учителя гимназии разнесся по переулку. – Мои ученики начнут проходить «Этимологии»[129] только через восемь недель.
– Огромное вам спасибо, мастер Гофман. Но книга не понадобится мне на столь долгий срок, мне необходимо лишь освежить в памяти содержание седьмой и восьмой глав. До встречи.
С этими словами на яркий солнечный свет вышел брат Генрих – и посмотрел в мою сторону. Испугавшись, я повернулась и побежала обратно на кладбище. Узкая боковая калитка вела в сторону городских ворот, откуда было недалеко до моего дома.
Но калитка была заперта на цепь!
– Да хранит тебя Господь, Сюзанна. Должно быть, ты навещала могилу матери?
Я оглянулась. Монах стоял в трех шагах от меня, скрестив руки на груди, и на губах его играла улыбка – не радостная, а презрительная. Брат Генрих преграждал единственную тропку, ведущую среди могил ко второму выходу. Я очутилась в ловушке! Мне оставалось только одно.
Затаив дыхание, я молча, не глядя на приора, пошла по дорожке мимо него. Пару мгновений ничего не происходило, но затем монах грубо схватил меня за правый локоть.
Я едва подавила крик.
– Отпустите меня!
За сараем у кладбищенской стены я увидела могильщика – он толкал тележку к месту под новую могилу. Там он, сутулясь, начал копать, с любопытством поглядывая на нас. Я немного успокоилась. Еще никогда я так не радовалась присутствию этого немного странного старика, с которым все предпочитали не встречаться, ведь он принадлежал к отверженному сословию[130].
