– А теперь расскажи-ка мне… – Губы брата Генриха были так близко к моему уху, что я чувствовала его дыхание. – Что на тебя нашло тогда в кухне?
– Что? – Я подумала, что ослышалась.
– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. – Он все еще держал меня за локоть. – Как ты могла так поступить с монахом, Божьим человеком… обнажить передо мной грудь, точно блудница… попытаться поцеловать меня…
В уголках его рта проступила слюна, и я с отвращением отвернулась. Я поняла: чтобы оправдаться в содеянном, он все перевернул с ног на голову. Или, быть может, он и сам поверил в то, что измыслил?
– Отпустите меня, или я закричу, – выдавила я.
– Кричи. Ты будешь не первой, кого здесь, пред всеми этими мертвецами, сразила пляска святого Витта[131] или падучая, не первой, кто с криками и дрожью бьется на земле.
Как бы то ни было, он отпустил мой локоть, зато опустил ладонь мне на плечо. Для могильщика это, должно быть, выглядело так, будто духовник предложил своей подопечной помолиться. По крайней мере здесь, средь бела дня на святой земле, со мной не могло случиться ничего плохого.
– Но я прощаю тебя за то, что ты поддалась искушению. – Его голос смягчился. – Пойдем, Сюзанна, помолимся на могиле твоей матери вместе.
Я скрепя сердце прошла за ним, лихорадочно размышляя, как мне выбраться из этой ситуации, не привлекая внимания.
У могилы он перекрестился, не убирая левую ладонь с моего плеча.
– Помолись со мною за душу твоей бедной матушки, а затем отправишься по своим делам. Pater noster, qui es in caelis[132]…
Я хрипло повторила за ним слова молитвы на немецком, все время поглядывая в сторону могильщика – не ушел ли он?
– Аминь, – завершили мы молитву.
– Послушай вот еще что, Сюзанна. Я провел расследование и теперь с уверенностью могу сказать, как умерла твоя мать. Захочешь ли ты выслушать меня? Это твое и только твое решение.
Наконец-то он отпрянул. Но вместо того, чтобы броситься бежать, я застыла соляным столпом, как Лотова жена, не сводя с приора глаз.
– Это не был несчастный случай, – продолжил брат Генрих. – И не меланхолия привела ее к погибели. Так ты хочешь знать правду?
Я кивнула, затаив дыхание.
– Хорошо. Тогда слушай. При рождении твоего брата Грегора в Кестенхольце роды принимала повитуха по имени Мария. Эта Мария заключила сделку с дьяволом, это много лет назад удалось установить суду в Селесте. Она была ведьмой, принесшей людям много горя. Кроме того, она привела в услужение демону, с коим имела связь, многих и многих женщин. В молодых, поддавшихся тщете и похоти тела своего, демоны, принимающие облик прекрасных юношей, разжигают телесную страсть и гнусностью таковой скрепляют договор с сатанинским отродьем. Так случилось и с твоей матерью.
– Это неправда! – воскликнула я так громко, что могильщик прекратил копать.
– О нет. Именно по этой причине Маргарита и выбросилась из окна. Сделка с дьяволом разъела ее душу и довела до смерти. Твоя мать совершила два смертных греха: во-первых, она отреклась от веры и вручила душу свою диаволу, во-вторых же, она покончила с собой, вместо того чтобы раскаяться и исповедаться священнику. В чем, кстати, был прав ваш сосед Клеви.
У меня зашумело в ушах.
– Вы лжете, – прошептала я.
– Что ты себе позволяешь? – Он раздосадованно поднял брови. – Ну что ж, я прощаю тебе твои дерзновенные обвинения во лжи. Эта новость страшит тебя, я понимаю. Ведь это значит, что труп твоей матери надлежит выкопать и сжечь в могильнике, что, конечно, навлечет позор и на тебя, и на твою семью. Но не бойся, Сюзанна. – Он широко улыбнулся. – До сих пор никто не знает о моем расследовании, и я могу молчать. Но тебе придется потрудиться для этого. – Он подошел ко мне ближе, так близко, что я почувствовала его зловонное дыхание. – Прими постриг в монастыре Сюло. Тогда ты будешь под моей опекой и не навредишь сама себе.
– Ни за что!
В этот момент из боковой двери церкви вышел отец Оберлин и направился к могильщику.
– Отче! – во весь голос крикнула я. – Да хранит вас Господь, отче!
Оберлин остановился и приветливо кивнул нам. У приора улыбка застыла на лице.
– Тебе от меня не сбежать, Сюзанна, – прошептал он и поспешил прочь, с напускной радостью поприветствовав священника.
В следующие дни я была сама не своя. Не могла ни есть, ни спать, вздрагивала от каждого шороха, не решалась выйти на улицу. Я даже уговорила брата ходить вместо меня к колодцу за водой, сказав, что у меня болит спина.
И я не знала, что мучило меня сильнее – страх встретить брата Генриха или мысли о том, как он расскажет в городе, что моя мать была ведьмой и наложила на себя руки. Я ни мгновения не сомневалась, что это мерзкая ложь.
Быть может, мне следовало бы открыться отцу, но я не решалась. Постепенно он, как и я, смирился со смертью моей матери и даже научился вновь радоваться жизни. Сейчас папа очень тревожился обо мне и все-таки настоял на том, чтобы позвать врачевателя для кровопускания.
– Еще не хватало, чтобы у тебя тоже началась меланхолия, как у твоей матери, – пробормотал мастер Буркхард, затягивая жгут у меня на предплечье.
