Мы обе посмеялись, и я пожелала паре спокойной ночи. Входя в дом через заднюю дверь, я услышала, как Клер и Йоргелин тихо шушукаются и хихикают во дворе. И в это мгновение меня вновь переполнило острое чувство одиночества, особенно когда я подумала об огромной и пустой кровати с балдахином, ждавшей меня в спальне. Но стоило мне подняться по лестнице, как это чувство развеялось. Ноги отяжелели, голова слегка кружилась. Какой же замечательный сегодня был день, я уже давно не чувствовала себя такой беззаботной и веселой!
К сожалению, эти часы веселья не миновали для меня безнаказанно. Спустя десять дней Симон вернулся из Франкфурта. Я искренне радовалась его приезду, но мой муж был мрачен. Вначале я списала его угрюмость на проливной дождь, не прекращавшийся уже несколько дней и превративший все дороги в Рейнской долине в болото.
Встретив Симона на пороге, я помогла ему снять мокрую накидку, повесила на крюк пропитанную влагой шляпу и принесла ему домашние тапочки и легкий халат. Вообще, обычно это входило в обязанности Марги, но я отправила служанку в кухню, чтобы она подложила дров в печь и протопила гостиную.
– Пойдем, сядем на лавке у печи, чтобы ты согрелся.
Сев и вытянув ноги, Зайденштикер тут же скрестил руки на груди и, прищурившись, уставился на меня.
– Расскажи, как все прошло во Франкфурте. – Попросила я. – Вам удалось заключить удачные сделки?
Но на этот вопрос Симон не ответил. В ярости глядя на меня, он выпалил:
– Не успел я вернуться домой, как выясняется, что моя жена со своей кухаркой и какими-то мужиками отплясывала на ярмарке, пьяная к тому же!
Вначале я почти лишилась дара речи.
– Но я не была пьяна… – наконец выдавила я.
– Нет? А мне сказали иное. Люди смеются надо мной! Никогда больше так не делай, слышишь? Никогда!
Я еще ни разу не видела, чтобы Симон выходил из себя.
– Я просто развлекалась, в кои-то веки мне удалось по-настоящему повеселиться. – Во мне проснулось упрямство. – А то сижу тут как немощная старуха какая-то.
Вскочив, я подбежала к окну и глубоко вздохнула. Хоть я не сделала ничего плохого, мне казалось, будто муж застал меня за каким-то злодеянием. И это злило меня больше всего.
– Это Марга тебе донесла, верно? – Я повернулась к Симону.
– Ты ошибаешься в ней. – Его голос зазвучал спокойнее. – Она никогда бы не стала дурно говорить о своей хозяйке. Нет, все куда хуже. По дороге домой я заглянул в гильдию, чтобы сообщить о поставке товара из Франкфурта. И там все только об этом и говорили. – Он тоже встал и подошел ко мне. – Послушай, Сюзанна. О нашем сословии и так много болтают, поэтому очень важно сохранять безупречную репутацию. В первую очередь, конечно, мне, но и тебе как моей супруге тоже.
Этим холодным и сырым мартовским днем среди аркад галереи гуляли немилосердные ветра, но Генриха бросало в жар от полыхавшего в нем пламени. Пламени ярости, разочарования, возмущения. Что же ему теперь рассказать своим собратьям? Что в Инсбруке он потерпел сокрушительное поражение? Гордо и велеречиво он еще в конце лета расписывал перед собратьями свои успехи в Риме и пообещал, что теперь в Инсбруке выметет нечисть железной метлой. С тех пор не прошло и полугода. Тогда он и помыслить себе не мог, что бриксенский епископ так унизит его.
Заложив руки за спину и ссутулившись, будто противясь бешеным ветрам, Генрих поспешно мерил шагами клуатр. Он закладывал круг за кругом, пока монахи собрались в церкви на молитву Девятого часа.
Учитывая все случившееся, он выставит себя на всеобщее осмеяние. И без того лишь меньшинство его собратьев по ордену в Селесте готовы были поддержать его неотступную и бескомпромиссную борьбу с новой ересью ведовства. А ведь все начиналось столь многообещающе: бриксенские каноники сдержали свое слово и действительно добились у епископа Гольсера указа с предоставлением Крамеру полномочий на проведение инквизиторского процесса. Благодаря этому важному документу и папской булле о ведовстве он сумел убедить городские власти Инсбрука в необходимости инквизиторского расследования, приступил к чтению проповедей в местных церквях и нашел ни много ни мало пятьдесят подозреваемых. Среди них было двое мужчин, но их Генрих вскоре отпустил, поскольку выдвинутые им обвинения оказались несостоятельными. Весь август и сентябрь, остановившись на постоялом дворе «У Румлера», он проводил допросы женщин в присутствии нового нотариуса, Иоганна Кантера, и нескольких инсбрукских доминиканцев. Каждый вечер он воодушевленно вел записи об открывшихся ему злых кознях: чарах непогоды, порче скота, ночном полете, совокуплении с бесами и колдовстве, лишившем одного мужчину его уда.
