А волк все стоял, не двигаясь, и смотрел на те елки, где затаился охотник. Потом волк сделал несколько, шагов к трупу «Тимура» и опять замер. Отчетливо была видна худая, и в лунном свете казавшаяся непомерно длинной фигура хищника. Вот он присел на задние лапы задрал вверх острую морду и глухо завыл. Не из трусливого десятка был Никита, а от тоскливого, жуткого звука на одной низкой ноте ему стало не по себе. Мелькнула мысль оборвать метким выстрелом этот невыносимый вой, но, поступив так, он испортил бы все дело. И Никита снова сдержался.
На зов первого волка из-за той же елки вышел еще один зверь, а в стороне мелькнул силуэт третьего. Несколько секунд хищники прислушивались, а потом направились к лошади.
Никита бесшумно поднял ружье, начал, целиться. Разглядеть мушку было невозможно, и он старался как можно точнее подвести стволы, чтобы послать верный выстрел. Волки уже подошли к лошади, но притронуться к ней еще не решались.
…Гулко, с перекатами прокатился по оврагу выстрел. Серые тени молниеносно метнулись в стороны. Но как ни быстро разбегались волки, охотник успел выстрелить из второго ствола. Тут же перезарядив ружье, он вылез из своего укрытия и побежал к лошади. В двух шагах от «Тимура» в агонии бился зверь. Из его широко открытой пасти вылетали свистящие звуки и хлестала кровь, судорожно вытянув лапы, он скреб ими землю.
Удостоверившись, что с этим покончено, Никита пошел к группе березок, куда он стрелял по мелькнувшей фигуре второго волка, но ничего не обнаружил. «Эх, — с горечью подумал старший конюх, — были бы Петро и Лука Лукич — не ушли бы звери».
…Утром Никита с двумя колхозниками на лошади, запряженной в телегу, выехал к месту ночной охоты. Внимательно осмотрев склоны оврага, старший конюх заметил на земле пятна крови. Идя по следу, он дошел до болота и в кустах наткнулся на старого волка. Несмотря на сильное ранение, зверь был еще жив. Заметив человека, он попытался подняться и уползти. Шерсть на загривке у него вздыбилась, в глазах сверкнул злобный огонек.
Никита поднял ружье и выстрелил в хищника. Квадратная голова волка мотнулась и упала на вытянутые передние лапы.
Вечером, накануне открытия осенней охоты, я заряжал патроны. Как всегда в таких случаях, стол был завален коробками с пыжами, банками с порохом, мешочками с дробью и разными принадлежностями. Работа подвигалась быстро. Глухо постукивала дробь на чашке весов, поскрипывала рукоятка закрутки, и готовые патроны один за другим выстраивались в шеренгу на столе. Я вспоминал прошлые охоты, удачные выстрелы и разные курьезные случаи. И вот, среди этого вороха воспоминаний, всплыло одно, неприятное…
Год назад, тоже накануне открытия сезона, я в полной готовности ждал прихода товарища-охотника. Он почему-то запаздывал. Вдруг дверь широко распахнулась, и в комнату вошел полный мужчина средних лет.
— Алексей Иванович! Здравствуй, дорогой! — сказал вошедший, грузно опускаясь на стул.
— Павел Петрович! Каким ветром?
— В командировку. Уф! — гость достал большой клетчатый платок, вытер пот, выступивший на лице. — Ну и намотался… Весь город обегал, едва нашел. И чего это ты, Алексей Иванович, на самую окраину забрался?
— Да так уж пришлось. Давно здесь живу, привык.
Павел Петрович, директор какого-то московского «снабсбыта», приходился мне дальним родственником. Мы очень мало знали друг друга. Как-то, приехав в Москву по делам, я случайно встретился с ним. С тех пор прошло три года. Неожиданное появление родственника, свалившегося, как говорится, словно снег на голову, немного удивило меня.
Через полчаса мы сидели за столом, на котором пыхтел самовар, стоял графинчик с вином, окруженный тарелками с незатейливой закуской.
Павел Петрович болтал без умолку, задавал десятки вопросов, не дожидаясь ответа, говорил сам, снова спрашивал и снова говорил. Поток его слов прерывался лишь для того, чтобы выпить стопку вина и закусить. В разгар нашей беседы прибежал сынишка приятеля-охотника и подал мне записку.
— Что это, Алексей Иванович? — спросил гость.
— Да пустяки, — ответил я, — товарищ, с которым собирались на охоту, сообщает, что пойти не может.
— Гм! Так ты, Алексей Иванович, на охоту собрался?
— Хотел было, но…
— А ведь я тоже охотник, — перебил Павел Петрович. — И если из-за меня ты хочешь отказаться пострелять рябчиков или дупелей, то не откладывай сию затею. Я пойду с тобой вместо этого друга.
— Помилуйте, Павел Петрович! Вы устали, вам надо отдохнуть с дороги.
— Э, ничего! Я человек железный. Скажи-ка лучше, на кого будет охота?
— На уток.
— А, на уток! Черт побери, люблю на уток.
Язык Павла Петровича начал заплетаться, голова клонилась к столу.
— Это на т…ток…ку… что ли?
— С подсадной.
— Да… да… С подсадной на току…у…
Я попробовал пояснить гостю, что на уток на току не охотятся и что Павел Петрович, вероятно, путает уток с тетеревами, но он не слушал меня.
— А почему бы нам зайчишек не пос… стрелять?.. Паф… и кувырк. Хи-хи-хи… Паф и…
— Что вы, весной?
— Д-да… да… Жирные они, шельмы косые… Или к-курро…паток или… или…