Мы сели у входа в шалаш. Нилыч вытащил свою любимую, насквозь прокуренную трубку, набил ее крепким самосадом и раскурил. Я достал папиросы. Старик папирос не признавал. «Баловство одно, — говорил он. — Если уж курить, так настоящий табак».
Тонкий дым заструился над нами, медленно уплывая в сторону.
— Редко кто у меня бывает.
— Скучаете?
— Случается, часом. Иной раз пионеры приходят, новости рассказывают, а то бригадир заглянет. О делах справится, совета спросит, потом газетку почитает.
Я развернул свои пакеты, на которые старик давно уже поглядывал с интересом.
— Это мы сейчас разопьем, — показал я на вино. — Ведь сегодня вы именинник. Поздравить полагается.
— Большое спасибо на добром слове. Только зря вы наливочку-то купили. Зачем деньги переводите? Видно, легко они вам достаются. Да что же я сижу, — вдруг спохватился он, — у меня и кружки ведь есть, я сейчас.
Нилыч скрылся в шалаше и скоро вынес две алюминиевые кружки, большую дыню, несколько огурцов и помидоров. Все это он хозяйственно разложил на широких листьях лопуха, нарезал хлеб, и мы принялись закусывать. Малиновая наливка сделала свое дело, и разговор оживился.
— Хорошо жить стало, — проговорил Нилыч, осторожно беря кусочек сыру. — Вот, к примеру, я. Старик, а мне большое уважение. На колхозных собраниях за стол, на почетное место усаживают. В президиум, значит. Правление заботится: как я живу да все ли у меня есть. Колхоз помог нынче избу поправить, телкой премировали. Даже в Москву, на сельскохозяйственную выставку, посылали. Да где уж в этакую даль тащиться… А раньше-то что было. Вы грамотный, книги читаете, знаете, как жилось. Всякий, кто посильнее да побогаче, норовил прижать да обидеть.
Старик замолчал. Я понял, что сейчас могу услышать одну из интересных историй из его жизни и спросил:
— А бывало такое?
— Как не бывать. Да вот, к примеру, думаете, от старости я седой?
Вопрос меня удивил.
— А разве не так?
— То-то и оно. Двадцати годов еще не было, а я уж волосом побелел. История такая вышла.
Нилыч несколько раз глубоко затянулся из трубки и продолжал тихим, певучим голосом:
— В то время я по лесам бродил. Скопил немного деньжонок, купил ружьишко незавидное. Сутками лазил по такой глуши, где до меня, пожалуй, ни один лешак не бывал. Случалось, приходил в деревню «попом»[2], зато в другой раз весь увешаюсь дичью. Фарта нет[3], так и медведя аль сохатого свалю. Когда отец помер, я совсем в лес ушел. А лесником у нас тогда Степан Дорофеич был. Лютый мужик, пес его съешь. Чистый зверь в образе человеческом. Баре понаедут, так он перед ними мелким бесом рассыпается. Пятки лизал бы. Ну, а нам, мужичью, спуску не давал. И что обидно, охотничать запрещал. Все это, говорит, господское, и вам, рвани несчастной, в лесу делать нечего.
Нилыч умолк. Воспоминания всколыхнули старые обиды. Я разлил в кружки вино и предложил выпить. Старик не заставил себя просить, осушил кружку и даже крякнул.
— Хороша наливочка-то у вас, — заметил он, — такая приятная…
Он разрезал дыню на длинные ломти и принялся угощать меня.
— Ну, а дальше что? — напомнил я.
— Всему свой черед. А хорошо-то как сегодня!
Вечер и в самом деле выдался теплый, спокойный. Солнце только что опустилось за дальний лес, и на западе багровела широкая полоса заката. Ветер утих, и ничто не нарушало тишины.
— Так вот, — продолжал свой рассказ Нилыч, — отправился этак-то я в лес поляшей[4] пострелять, да и наткнулся на эту образину — Степана Дорофеевича, значит. Мужик он был здоровый, одним видом пугал до смерти. Подходит ко мне спокойненько и говорит: «А, друг Егорушка, пожаловал». Я ружьишко свое за спиной прячу. Он видит, конечно. «Чего это ты, говорит, по лесу гуляешь? Не за малиной ли пришел?». От страху-то я разума лишился. «За малиной», — отвечаю. «А зачем ты, собачье рыло, самопал таскаешь?» Да и цап мою шомполку. «Не знаешь, что лес господский, и никто в нем охотничать не может без особого на то разрешения? Не знаешь, крапивное семя?». И так страшно сверкнул глазищами, что я совсем перетрухнул.
Нилыч выразительно посмотрел на бутылку с остатками наливки.
— Не рано ли будет? — спросил я, не решаясь наливать.
— В самый раз, а то в горле что-то першит.
Егор Нилыч выпил, пожевал дыню и, разглаживая бороду, снова заговорил.
— Долго надо мной потешался Степан Дорофеич, а потом сказал: «Вот что, Егорушка, самопал твой я у себя оставлю. А ты мне завтра к вечеру глухаря живого доставишь. Барин требовал. Добудешь — верну ружьишко. Пустой придешь — не спрашивай». И ушел. Долго я, как пень, стоял и все соображал. Как же это глухаря живьем поймать, если и ружьем-то трудно добыть? А делать нечего. Жаль мне свою шомполку. Была отменная, хотя и старенькая. К тому же охотой только и жил…
Знал я такое место, где глухари водились. Пошел. Чем, думаю, черт не шутит. Поставлю силки, авось попадет. Иду, так-то, задумался и вдруг — бух! Полетел в какую-то яму. Чуть шею не свернул. Опамятовался; смотрю: яма глубокая, стенки ровные, земля, что камень. Видать на волков копали или на коз. Сверху она хворостом была забросана, я и не заметил.