Попробовал выбраться — не выходит. А тут вечереть стало. Вот я, как зверь, и сижу в яме. Тесно: два шага в одну сторону, два — в другую. Ногти все сорвал, а толку нет. Кричал, пока не охрип. Живой души тут и днем-то не бывает, не то, что ночью. А пропадать неохота. Бился в яме, пока вконец не обессилел. Измучился и уснул. Прямо в грязи да в водице, что собралась в яме-то.
Нилыч замолчал. Ясные глаза его затуманились. Молчал и я, хотя мне очень хотелось узнать конец этой истории. Долго мы так просидели. Но вот старик вздохнул и заговорил:
— Утром опять стал карабкаться, землю зубами грыз. Кричал часто. Так и прошел этот день. А тут еще в животе заурчало: сутки не ел, пить охота. Вторая ночь пришла. Подбирался кто-то к яме, глазищи сверкали, только я уж плохо соображал. Медведь, должно быть, наведывался. Три дня просидел. И подняться уж не мог и кричать перестал. Прикончил бы себя — все едино пропадать — да под рукой ничего не было. На шестой день бабы-ягодницы на яму набрели. Слышу, вроде голоса. Собрал силенки и давай звать. Помогите, мол, человек тут. Испугались они, не подходят. Спасибо, выискалась одна посмелее. Глянула на меня, и, видать, в потемках-то ей не красавцем показался. Однако поняла, что не леший в яме.
Вытащили они меня. Лесину приволокли, в яму спустили. По ней и выбрался. Месяц потом провалялся, пока в себя пришел. А как глянул в зеркальце — и не узнал. Парень-то я видный был, а тут старик на меня смотрит. С той поры и побелел…
Рассказ Нилыча произвел на меня сильное впечатление, и я проникся к старику еще большим уважением.
— А лесничий что, не встречался больше?
— Степан Дорофеич-то? Как не встречаться…
Голос Нилыча стал глухим. Он замолчал и долго смотрел в одну точку. Я не решался прервать думы старика, терпеливо ждал, когда он сам заговорит. Долго мы так просидели. Наконец, он повернул ко мне лицо, и странно — я не узнал его. Не было ни доброй улыбки, ни ясного ласкового взора. Что-то жестокое, холодное и, вместе с тем, жалкое было в лице-этого человека.
Старик расстегнул ворот рубашки, словно ему душно стало, глубоко вздохнул и продолжал:
— Как только я на ноги поднялся да увидел, что со мной сталось, места себе не находил. Верите — почти спать не мог, все обдумывал, как бы Дорофеича повидать. Пришел к нему вечером, когда в избе он один был. Увидел меня лесничий, не узнал: «Ты кто?» — спрашивает. «Посмотри лучше, может и припомнишь». Он попятился, руками замахал, в лице переменился. Хоть и зверь, а перетрусил. Вижу — признал. Спокойненько так говорю ему: «Ружьишко мое у тебя. За ним пришел». «Изволь, братец, получи. Мне чужого добра не надо». Снимает со стены шомполку и мне протягивает, а у самого руки трясутся. Тьфу, ты, думаю, пакость какая, и на человека-то не походишь. Руки марать о твою грязную душу противно. Говорю ему: «В тот раз ружье у меня заряжено было, так ты уж, Степан Дорофеич, опять заряди». «Да я тебе, Егор Нилыч, припасу дам, а зарядишь потом». «Нет, — отвечаю, — ты заряди». Видит, со мной спорить не стоит. Зарядил. «А теперь, — говорю, — помолись-ка богу, Степан Дорофеич. Может, простит он тебя, подлеца». Тут упал лесничий на колени, ноги мои лобызать начал. И до того противно стало. Уйти хотел. Однако подумал: много через него горя люди приняли и еще много примут. Пусть уж я за всех в ответе буду… Прикончил я его… Потом бежать пришлось. С собаками искали. Да я в такую крепь забился, что и сам едва выбрался. После той ночи одичал я маленько, людей сторонился. В родное село уж после революции пришел.
Нилыч достал кисет, набил трубку и, чиркнув спичкой, задымил.
— Вот и звездочки загораются, — снова и уже другим голосом заговорил старик.
И в самом деле, стемнело, и звезды одна за другой вспыхивали на чистом небе.
Стоял серый октябрьский день, какие нередко выдаются у нас на Урале поздней осенью. С утра моросил мелкий холодный дождь. Он то усиливался, то ослабевал. На дорогах и тротуарах расползлись лужи грязной воды, в которых плясали дождевые капли, возникали и тут же лопались пузыри, а проходящие машины поднимали каскады брызг.
Я шел торопливой походкой человека, мечтающего поскорее попасть в свою квартиру, в тепло и уют. Случайно обратил внимание на группу ребятишек. Один из них подталкивал щенка к небольшой луже, а тот жалобно скулил и никак не хотел лезть в холодную воду. Я подошел к ребятам.
— Вы что делаете?
— Щенка плавать учим, — бойко ответил веснушчатый мальчик лет десяти.
— Да как же он будет плавать, если и ходить-то еще толком не умеет? Где вы его взяли?
— Нашли на улице. Он, дядя, бездомный.
— Нехорошо вы делаете. Вот накормить щенка, наверное, никто из вас не догадался?
Ребята присмирели.
«Если оставить им щенка, пожалуй, замучают», — подумал я и решил взять малыша с собой.